Промозглым пасмурным утром мышонок Там, собака Фрося, кот Косак и крыс Пушкин пробирались переулками вдоль реки к городской окраине. Путь их лежал в брошенную деревню, ту самую, где обитал пёс Космос со своей стаей.

– Фрось, а нам вообще далеко мёрзнуть? – спросил Там, выглядывая из собачьей шерсти. Фрося предложила ему ехать у неё на спине. Так выходило побыстрее.

– Вот до озера доберёмся, и направо, по берегу. А там уж до Грязева рукой подать.

– Грязево? Название-то какое мерзкое… – Там поёжился. – Самое место для чудищ.

– Какое место, такие и жители! – фыркнул Косак.

Там глянул на кота:

– Слушай, а что это морда у тебя такая…

– Какая?

– Перекошенная вся.

– Ага, – поддакнул Пушкин, – а взгляд вообще бешеный. Косак, ты чего?

– Чего-чего… Да страшно мне. Вот иду, стыну и думаю: может, лучше бы меня вчера Фрося съела, чем сегодня – Космос. Всё одно пропадать… Так я бы сегодня уже не мёрз хотя бы. Фрось, ты бы съела меня, а?

– Вряд ли. – Собака поморщилась. – Скорее всего, подавилась бы. Меня от нытья твоего уже тошнит.

– Можно подумать, одному мне страшно, – буркнул Косак.

– Всем нам страшно, – сказал Там. – Но раз уж отправились вместе, давайте держать себя в руках, то есть в лапах. Я и сам от страха трясусь.

– Легко тебе, – протянул кот, – сидишь у Фроси на шее, в тепле, лапы свесил и трясёшься… Ты только от страха, а я и от страха, и от холода. Значит, я – вдвое больше.

Там ничего не ответил. Он поправил красный рюкзачок, который на всякий случай захватил с собой, наклонился к Фросиному уху и зашептал:

– Слушай, а чего ты свою стаю не взяла? Было бы понадёжнее.

– Было бы только хуже, – буркнула собака. – Так мы хоть выглядим мирно. Хотя и так надежды мало. Ну, раз уж решились – попробуем… – вздохнула она.

– Да уж. Попробовали… – жалобно пропищал мышонок через полчаса.

Дело в том, что теперь он покорно свисал из пасти лохматого рыжего пса. Пёс крепко держал его за шкирку и куда-то нёс.

А случилось вот что.

Огромный белый ротвейлер по прозвищу Космос лежал на широком крыльце самого большого дома заброшенной деревни Грязево и уныло глядел вдаль.

У крыльца в грязи лениво переругивались его псы: одни огрызались, другие вяло дрались. Только молодой рыжий барбос по прозвищу Лопух как бешеный кружил, пытаясь поймать собственный хвост. Выглядели собаки жутковато: у кого не хватало уха, у кого хвост был откушен и болтался огрызком… Лапы в ссадинах, шерсть свалявшаяся, в колтунах. А старая псина Швабра до того облезла, что была вообще почти лысая. Зато зубы у псов были на месте, и скалились псы не по-доброму.

«М-да… – думал вожак, косясь на своих головорезов, – совсем распустились… А всё проклятые дожди. Ни охоты тебе, ни развлечений. Так скоро и на меня кидаться начнут. С них станется…»

Тут он приметил на дороге очень странную компанию.

– Это что за зверьё к нам пришлёпало? – проворчал Космос, медленно поднимаясь на кривых лапах.

Шерсть на его загривке встала дыбом, он выпучил круглые глаза, всматриваясь в пришельцев.

– Косак… Фроська… и крыса какая-то… Эй, охламоны, – рявкнул он, – кончайте дурить! К нам обед пожаловал, с доставкой на дом. Идите-ка, разберитесь по-быстрому.

Не прошло и минуты, как стая налетела на пришельцев. Бедного Пушкина схватили первым. Фрося метнулась в сторону, да так, что мышонок свалился и тут же был пойман рыжим барбосом. Косак пытался юркнуть в траву. Но и его в три прыжка догнала облезлая псина. Кот, мышонок и крыс жалобно болтались, схваченные за шкирки. Псы волокли их к крыльцу, где лежал белый вожак.

Только Фрося шла сама. Её тоже повалили и пытались тащить за загривок, но собака одним рывком стряхнула с себя врагов.

– Сама пойду, – огрызнулась она, и те отступили.

Добычу втащили на крыльцо и бросили перед вожаком. Пушкин лежал, зажмурившись, кот весь вжался в пол и дико озирался. Рядом, опустив морду, сидела помятая Фрося. И только мышонок вскочил и теперь гневно глядел прямо на белого.

– Та-а-к, – протянул Космос, – посмотрим, что у нас тут… Похоже, неплохой обед, не так ли?

Он глянул на своих псов.

Те закивали, жадно облизываясь.

– Ну что, кинем жребий, кому кто достанется?

– Никто никому не достанется! – выкрикнул Там и топнул лапой. – Нами обедать нельзя!

– С чего бы это? – ухмыльнулся Космос.

Там шагнул в его сторону и угрожающе растопырил лапки:

– А мы ядовитые! Мы больные все!

– И чем же таким вы больны?

Мышонок судорожно соображал, как ответить, но ничего не придумывалось, и он брякнул первое, что пришло в голову:

– Мы несчастьем больны. Несчастные мы все! – Там сделал ещё шаг вперёд и встал под самым носом у белого.

– Ничего себе… – Космос уставился на мышонка. – Что? Прямо все несчастные?!

– Все до единого, – подтвердил Там, а друзьям шепнул: – Морды, морды набычьте.

Но у тех и так морды были не весёлые.

– А ваше несчастье, оно сильно заразное, что ли? – Вожак осторожно отсел в сторонку.

– Ещё какое!

– Хм… Незадача.

– А может, их приготовить сперва, а потом уж съесть? – тявкнул Лопух и пояснил: – Давайте мы их как-нибудь осчастливим, а потом и сожрём, счастливеньких. А?

– Дурак ты, – вздохнул белый, – как же ты их осчастливишь, если они уже знают, что их съедят? Они не идиоты. А вот ты – точно идиот. Кстати… – Космос недоверчиво оглядел добычу, – с чего это вы все такие несчастные? Как вы заразились-то?

– А вот от неё! – Там ткнул лапкой в Фросю. – Её с рынка выгнали, а нам её жалко. Да я вам сейчас всё объясню!

– Валяй, рассказывай. Только ты это… встань подальше.

Мышонок чуть отступил и начал рассказывать. Теперь он чувствовал себя уверенно, размахивал лапками, даже подпрыгивал.

Но чем дальше он говорил, тем больше округлялись глаза у вожака. Под конец они стали похожи на две тарелки.

– Вот. Потому мы к вам и пришли, за помощью, – закончил мышонок.

– Так это вы что? Из-за неё сюда?! – ошалело спросил Космос. – К такому чудовищу, как я?

– Ну да.

– Выходит, вы не только несчастные. Вы ещё и добрые к тому же?!

Он отпрыгнул, поджав куцый хвост.

– Так вы вообще отрава, а не звери! Добрые в сто раз страшнее, чем несчастные! Если я добротой заражусь – мне конец. Ну-ка, все вон с крыльца! – рявкнул он псам. – Тут смертельная инфекция!

Псы попятились.

– А вы – шагом марш отсюда! Убирайтесь! – Он топнул лапой. – Чтобы духу вашего тут не было! Несчастные и добрые – ужас какой!

Косак мигом слетел по ступеням, за ним скатился Пушкин, следом прыгнула Фрося.

Не спешил только мышонок. Он шёл и всё оглядывался на Космоса. Потом остановился:

– А может…

– Не может! – рыкнул белый.

– Может, у вас какая-нибудь мечта есть? Мы бы её исполнили, а вы бы за это нам помогли? Есть у вас мечта?

Крыс дёрнул Тама за лапку и зашептал:

– Что ты несёшь? Такое чудище вообще мечтать не может.

Он думал, что Космос не слышит. Но тот услышал.

– Почему это не может? – проворчал он. – Раз я злое чудище, я что, и мечтать, по-вашему, не умею? А я умею, умею…

Он горько вздохнул, всхлипнул… Потом всхлипнул ещё раз и ещё.

Все обернулись. Огромный белый пёс Космос сидел на крыльце и рыдал.

– Вы думаете, я каменный, а я не каменный, я живой. Да, злой, злющий… Днём злюсь, а ночью… ночью мечтаю, изо всех сил мечтаю! Как маленький, как щенок…

Слёзы градом текли из его глаз, сбегали по усам, капали на пол.

Никто не ожидал таких чувств от страшного пса. Поражённые звери вернулись на крыльцо. Псы окружили вожака и испуганно перешёптывались.

Там осторожно шагнул вперёд.

– Подходи, чего уж там, – всхлипнул Космос, – я и так теперь несчастный, до самого хвоста.

И уже добрый наполовину. Заразили вы меня.

Мышонок сел рядом.

– Так вы расскажите о своей мечте, о самой главной, а?

Космос пожал плечами:

– Да у меня только одна мечта и есть. Дурацкая она, смеяться будете.

– Ни за что! – пообещал Там, а остальным пригрозил: – Только попробуйте…

Все притихли.

– И признаться-то стыдно, – начал пёс, – она ещё из юности моей, мечта эта самая. У меня тогда хозяин был, и дом, и будка, и ошейник – всё, как положено. Ошейник красный такой, а на нём шарик серебристый. Хозяин старенький был, но ещё работал, сторожем. Он всю ночь на работе, а я в будке сижу, не сплю, жду его. Очень я хозяина любил…

Космос вздохнул.

– А утром, как войдёт он в калитку, я сразу навстречу, бегом, вприпрыжку! В ушах ветер свистит, а на шее – тот самый шарик тренькает, весело так, звонко!

Он замолчал, потупился.

– Ну? А потом? – спросил Там.

– Потом… Умер мой хозяин. В больницу лёг, да так и не вернулся оттуда. Родственников у него не было. Дом опустел, я всё один сижу… Голодать начал. Уж как совсем исхудал, толкнул калитку носом, вышел, оглянулся в последний раз на свою будку… да и побрёл, куда глаза глядят. В одиночку тяжело жить, одичал я, обозлился. И только одно меня радовало: мой ошейник с шариком. Порвался он, но я его всё равно берёг, прятал. Я тогда в городе, под крыльцом брошенного дома ночевал. Вечером вернусь в своё укрытие, ухвачу зубами ошейник, тряхну, а шарик затренькает, зазвенит! Как раньше, как при хозяине. Мне и полегче вроде. Будто не один я на свете. Это теперь у меня вон, – он кивнул на псов, – целая стая! А тогда никого, кроме этого шарика звонкого. Только не уберёг я его…

– Да как же? – ахнули все в один голос.

Только мышонок промолчал. Он развязал свой рюкзак и, глядя на пса, что-то искал там, на ощупь.

– Так уж вышло, – вздохнул Космос. – Снесли тот дом. В один день. Вернулся я вечером, а там пустырь. И бульдозер катается, доски сгребает, землю заравнивает. Вместе с моим шариком… Закопал его бульдозер. Вот и всё.

Вожак замолчал.

– Вы простите, уважаемый Космос, – тихо сказал Пушкин, – но я не понял: так какая у вас мечта? Уж извините…

– Мечта, мечта какая? – зашептали вокруг.

– Неужели никто не догадался?! – воскликнул Там.

Он что-то достал из рюкзака, зажал в лапке и подошёл к вожаку.

– Вот это? – спросил он и распахнул ладошку.

По мордочке мышонка как волны пробегали то грусть, то решимость, то радость, то растерянность.

На ладони у него лежал и поблёскивал серебристый бубенчик.

– Он… – Пёс расплылся в улыбке. И улыбка эта была совершенно щенячья. – Он самый, – прошептал Космос.

Все повскакивали с мест, окружили мышонка.

– Маленький какой… Блестящий… Драгоценный, наверное, – переговаривались звери, разглядывая бубенец.

– А он это… он тренькает? – робко спросил вожак.

– Тренькает, – грустно сказал мышонок и тряхнул бубенчиком. Тот весело зазвенел.

– Можно подержать?

– Держи.

Белый вожак потряхивал бубенцом и смеялся.

Звери вокруг улыбались, удивлённо переглядывались.

А мышонок смотрел на вожака, и его сердце разрывалось на части: ему было и радостно, и горько.

Там понимал, что, конечно, отдаст бубенчик, ради Фроси. «Но ведь это единственная память о доме, о Папе с Мамой, – думал он, – это же наш с Никанором знак, на случай беды».

Для Тама бубенчик был тоже сокровищем.

Он зажмурился. И наконец, решившись, сказал:

– Я вам его дарю. Прямо сейчас. Только… помогите Фросе.

– Прямо сейчас? – Пёс растерялся. – А вдруг я обману?

– Нет. – Там мотнул головой. – Не обманете. Вы порядочный. И вы добрый.

– Я добрый?

– Да. Вы любить умеете. И мечтать. Злые такого не могут. – Там помолчал, потом добавил: – Так вы поможете Фросе?

До самого вечера звери заседали на крыльце и придумывали план набегов на рынок.

Дикие псы до того увлеклись, что так и сыпали идеями:

– Всё украдём!

– Разломаем прилавки!

– Чего уж там! В щепки рынок разнесём!

Пёс Лопух особенно отличился.

– А давайте, давайте всех продавцов перекусаем! А лучше – загрызём их вовсе!

– Ох, Лопух… Ну ты и Лопух, – качал головой Космос, – да если мы продавцов загрызём, кто же Фросю на работу возьмёт? И вы тоже хороши – разнесём, разнесём… А Фрося-то чего охранять будет?

Псы примолкли.

– Тут с толком подойти надо.

– Во-во, именно, – закивал Косак.

Он уселся в самом центре собрания, хитро прищурился своим единственным глазом и заговорил:

– Затея эта моя, и план мой вот какой. Вы же бандиты, пираты, так?

– Так, так…

– Ну вот и попиратствуйте там недельку по ночам. Пошалите! Ящики пообваливайте, мешки распотрошите, весы опрокиньте. Кавардак устройте, а разгром – это чересчур, разгром нам ни к чему. Тут главное – регулярность, каждый день шалить придётся. Сил хватит? Справитесь?

– Да за милую душу! – ухмыльнулся вожак.

– Кстати, там и наедитесь до отвала… – мурлыкнул кот.

Мышонок тронул вожака за лапу:

– Только вы уж не слишком… не слишком воруйте.

– Честный он у нас! – вздохнул Косак. – Но есть-то им надо? – обернулся он к Таму.

– Ладно… – вздохнул Там. – Ешьте, только, если можно, не всё.

– И вот что ещё, – кот прищурился, – как нашалитесь, повойте там хорошенько, на всю округу. Вы выть умеете?

– Ещё бы! Мы жутко воем!

Вожак кивнул псам, и стая взвыла!

Взвыла так, что Крыс и мышонок заткнули уши, Косак взлетел по столбу под самую крышу, да так и повис там, на когтях, а Фрося, не утерпев, стала подвывать.

– Ну, достаточно жутко? – осведомился Космос, когда вой стих.

– Ввв-пол-не-е-е… – выговорил кот, съезжая вниз.

– Послушайте, а Фросю-то со стаей куда спрячем? – спросил Пушкин. – Им сейчас в городе появляться нельзя. Пускай торговцы постараются, поищут свою охрану.

– А давайте местами поменяемся: мы в город, а вы пока сюда, а? Завтра и заселяйтесь. – Космос глянул на Фросю. – Ты не против?

– Угу, – кивнула та. Ей было очень неловко за свой вой.

Уже стемнело, когда мышонок и его друзья наконец отправились домой.

Только они вышли из деревни, их нагнал Космос:

– Там, я при своих постеснялся спросить… неловко… Ты напомни, как этот шарик называется? Красивое такое слово…

– Бу-бе-нец, – выговорил мышонок по слогам. – Бу-бен-чик.

– Ага, – кивнул пёс и скрылся в темноте.

Фрося, Пушкин и Косак всю дорогу обсуждали сегодняшние приключения, смешного Лопуха, странную мечту Космоса…

А мышонок сидел в тёплой шерсти на загривке у собаки и то клевал носом, то вздрагивал, снова просыпаясь. Ему всё слышался далёкий перезвон бубенчика.

«Наверное, мерещится…» – думал он.