– Ты чего это куксишься? – спросил Пушкин, тронув Тама за плечо.

Тот сидел на ступеньках библиотеки, обхватив лапами коленки, и глядел на реку. Денёк был пасмурный, даже река сегодня текла медленнее, чем обычно. По воде тихо плыли жёлтые листья, а с прибрежных ив к ним медленно слетали ещё и ещё листочки…

– Я не куксюсь, я печалюсь, – тихо ответил мышонок.

– А печалишься чего?

Крыс устроился рядом и тоже уставился на реку.

– Знаешь, мы с Никанором, с братом моим, столько играли… – вздохнул мышонок. – Возились, прятались, скакали. Даже безобразничали! Да-да, прямо хулиганили иногда! – Там разулыбался, вспоминая свои похождения. – Однажды мы целый свитер стащили и разгрызли! А в другой раз за луной лазали, а потом в ведре с яблоками плавали. Представляешь?

– Не очень, – признался крыс. – Здорово, наверное…

– Ещё бы! А теперь… – Там задумался. – Нет, тут приключений хватает…

– Ну, слава богу, что тебе хватает, – усмехнулся Пушкин. – Мне так даже чересчур.

– Приключений-то достаточно, – поморщился мышонок, – а вот игр тут совсем никаких. – Он печально развёл лапами. – Нету игр, хоть тресни.

Оба замолчали. И вокруг всё было тихо, только шуршали листья, падавшие с деревьев, да иногда, тоже шурша по опавшей листве, вдоль по переулку проезжала машина.

И тут откуда-то с неба донёсся долгий далёкий звук. Это был такой волнующе-печальный клёкот, словно кто-то в небе перекликался – один звал, другие отвечали. Длинно, протяжно…

Друзья задрали мордочки.

– Журавли… – прошептал Пушкин.

– Кто?

– Вон, гляди, высоко-высоко, видишь? – Крыс указал лапкой, куда смотреть. – Птицы это такие, гордые очень, журавли называются. Они всегда клином летят. И перекликаются…

В самой вышине, над городом, летели большие серые птицы. Впереди, медленно взмахивая сильными крыльями, шёл вожак, а за ним, двумя ровными шеренгами, – вся стая.

– Во главе всегда самый сильный летит, – пояснил Пушкин, – он воздух рассекает, чтобы остальным полегче было. Уж когда устанет, тогда его другой взрослый журавль заменит. А молодняк сзади держится, вслед за родителями подтягивается.

– Что же они так грустно кричат? – спросил Там. – Будто жалуются…

– Не знаю. Может, переговариваются. А может, с нами прощаются. Да и вообще, со всей округой… Им же грустно улетать. Осень ведь…

– Да уж, осень… – вздохнул Там.

Журавлиный клёкот понемногу стих, птицы скрылись вдали.

– Осень… – пробормотал мышонок, почёсывая за ухом. – Ну и что, что осень?! – вдруг воскликнул он. – Осенью тоже веселье устроить можно! У вас тут стога сена бывают?

– Нет.

– Так… Ну а что-нибудь мягкое, которое в кучи собирают, типа травы? Кучи, кучи, – твердил Там, безжалостно теребя ухо, – кучи мне нужны, понимаешь?

– Ну… кучи… – Крыс задумался. И вдруг провозгласил:

Закончив, Пушкин гордо задрал мордочку и замер.

– Чего-чего? – не понял Там.

– Кучи сухих листьев, в парке, под деревьями! Понимаешь? Такие тебе сгодятся?

– Ещё как сгодятся! – Мышонок спрыгнул со ступеньки. – Айда в парк!

Там бодро бежал впереди, а следом семенил Пушкин, отдуваясь и приговаривая:

– Я так и знал, – хихикнул Там, – что ты вот-вот до какой-нибудь гадости досочиняешься! Ты бы хоть за ус себя дёрнул.

– Да я дёргаю, дёргаю, но что-то слабо помогает.

– А ты посильнее!

Крыс остановился и с такой силой дёрнул себя за ус, что даже ойкнул.

Потом, насупившись, пустился вслед за мышонком.

– Так что мы теперь затеваем? – спросил он на бегу.

– А это смотря по обстоятельствам, – бросил тот через плечо, – можно в них, в кучах этих, норы рыть, можно в прятки играть, а можно с дерева спрыгивать, они же мягкие! Затеем что-нибудь, обязательно!

– Уж в этом я не сомневаюсь, – обречённо буркнул Пушкин.

В парке почти не было народу, так, пара старушек да пара собачников. А между толстых старых лип то тут, то там лежали мягкие жёлтые кучи сухих листьев.

– Ага… – пробормотал Там. – Самое место для копательных и поисковых игр.

– Ты только правила объясни, – попросил крыс.

– Правила такие: ты встаешь вот тут, у дерева, закрываешь глаза и считаешь до двадцати. А я прячусь в кучу.

– В какую? – серьёзно поинтересовался Пушкин.

– Так я тебе и сказал, в какую, – прищурился Там, – в том-то и затея: поди узнай, где я.

– Ты стихами заговорил, – злорадно заметил Пушкин.

– Это я случайно. Не сбивай меня, слушай давай! Понимаешь, ты меня найти должен. А как найдёшь, побежим к дереву, наперегонки. Кто первый, тот и победил.

– Я уж бегаю не шибко. Ну, давай рискнём…

– Тогда води! – И Там, подпрыгивая, побежал прочь.

Пушкин честно закрыл глаза лапами и начал считать. Досчитав, он на всякий случай громко спросил: «Пора?» Ответа не было.

– Я иду искать! – крикнул крыс.

К ближней куче Пушкин не пошёл. «Тамчик – ещё тот хитрюга, наверняка подальше забрался», – решил он и двинулся вглубь парка. Следующие две кучки оказались пустыми. Разворошив их, Пушкин огляделся… И тут приметил посреди лужайки большущую гору листвы. В центре её была прорыта нора.

– Ага! – пробормотал крыс и, подкравшись, начал раскапывать вход. Из глубины донеслось сердитое попискивание.

– Нашёл! Нашёл! – завопил Пушкин и опрометью бросился к старой липе. Он бежал, вытянув вперёд обе лапы, чтобы поскорее осалить дерево.

– Я первый… – выдохнул он, обняв ствол.

Ему никто не ответил.

Пушкин огляделся: никого… Только несколько листиков, медленно кружа, планировали в воздухе.

– Там, ты чего?! – растерянно проговорил крыс и побрёл обратно к большой куче.

– А сам-то ты чего? – раздалось у него за спиной.

Пушкин обернулся и увидел Тама. Тот стоял рядом с маленькой кучкой листвы, возле самой липы.

– Так я тебя вон где нашёл…

– Нет! – уверенно пискнул мышонок. – Ты меня не нашёл. Я был здесь.

– Но ты же там пищал?

– Не пищал.

– Нору там рыл…

– Не рыл.

– Так кто же тогда там? – Крыс ткнул лапой в сторону большой кучи.

– А вот это – вопрос, – серьёзно сказал мышонок Там.

Друзья осторожно подошли к таинственной куче.

Нора была на месте.

– Глянем? – прошептал мышонок.

Он весь подрагивал от любопытства.

– Ну давай…

Они осторожно раскопали вход.

– Ничего себе! – воскликнул Там.

– Да уж, – выдохнул Пушкин.

В самом центре, в пушистом гнезде из листвы, лежали, прижавшись друг к другу, семеро котят. Совсем маленькие, пёстренькие, теперь они задрали головы и во все глаза таращились на чужаков.

Котята были ещё такие слабенькие, что головы их качались на тонких шейках, как одуванчики на стебельках.

– Хорошенькие какие, – улыбнулся мышонок и потянулся, чтобы погладить.

Котята все разом зашипели. Там отдёрнул лапку.

– Уж лучше ты их не трогай, – прошептал Пушкин. – А то нагрянет мамаша – что тогда?

– Тогда… м-да… – протянул Там и на всякий случай оглянулся.

Но было уже поздно.

– В клочья порву! В клочья-я-я! – раздался вопль из кустов, и на лужайку вылетела худющая белая кошка с коричневым пятном на лбу.

– Да мы только… Мы просто… – лепетали друзья, отступая.

– Я вам покажу «просто»! – рявкнула мамаша, одним прыжком догнав мышонка и прижав к земле. – Я вам такое «только» устрою…

– Я котят люблю! Я с кошками дружу! – верещал Там, пытаясь высвободиться. – Я Косаку пожалуюсь! – в отчаянии пискнул он.

Грозная мать остановилась.

– Косака знаешь? – Она подняла лапу, отпуская мышонка.

– Знаю, – буркнул Там. Встал, потёр ушибленный бок. – Я же только посмотреть хотел…

– Он Косака не просто знает, – устало проговорил Пушкин, медленно выкарабкиваясь из колючего кустика, в который он со страху забился, – он его не просто знает, – сказал он, выдёргивая из шубки колючки, – он его дважды от смерти спас. Во как.

– Так это совершенно меняет всю диспозицию, – мурлыкнула кошка.

– Кого меняет? – прошептал Там.

– Я не понял, – признался крыс. – Но, кажется, эта зверюга нас помиловала.

Кошка и впрямь успокоилась.

Она подбежала к котятам, одного лизнула в лоб, другого в ухо, мигом всех пересчитала, забралась в самый центр гнезда и, усевшись, принялась внимательно умываться.

– Можете любоваться и восхищаться моим потомством, – величаво кивнула она.

Там с Пушкиным осторожно приблизились.

– Меня Кляксой прозывают. Вот из-за этого пятна на лбу. А вас как?

Друзья представились.

– А малышам я имена ещё не подобрала. – Она улыбнулась, оглядывая котят. – Они все такие пёстренькие, похожие, вот только один чёрный. Весь в папу, не правда ли?

– Конечно, ещё бы… – вежливо закивал Там. – А папа у нас…

– А папа у нас Косак, да, моя прелесть? – И Клякса чмокнула чёрного котёнка в розовый нос.

Друзья переглянулись, а Пушкин даже тихо присвистнул.

– Во Косак даёт, – тихо сказал Там, – прямо отец-герой…

– Папа у нас самый смелый, самый хитрый, самый бандитский кот, – приговаривала Клякса, вылизывая котят одного за другим. Малыши ворочались и довольно урчали. – Папа наш охотится далеко-далече, изловит нам добычу, принесёт в пасти, из дальних краёв…

«Как она сложно изъясняется, – подумал Там, – похлеще, чем Пушкин».

А чёрный котёнок поднял голову и сонно пробормотал:

– Откуда плинесёть?

– Оттуда, моя радость.

Клякса привстала и махнула лапой в сторону города. Вдруг она насторожилась.

– Что это? Слышите?

Крыс и Там прислушались.

Из-за деревьев доносилось глухое урчание. Будто огромный кот мурлыкал. Только мурлыкал он всё ближе и ближе. И был, наверное, уж слишком огромным.

Там стал озираться, пытаясь понять, откуда звук.

И тут на дальнем краю лужайки появился комбайн. Сзади у него был обычный кузов. А спереди торчали две гигантские лапы-грабли. Острые когти этих лап выглядели жутко. Управлял всей штуковиной дядька в оранжевой кепке. Сидя верхом на своём агрегате, он катил по лужайке, собирая листву: острые лапы загребали целые горы сухих листьев и сбрасывали в кузов. Кучи исчезали одна за другой. И комбайн был всё ближе.

Там оглянулся на гнездо.

– Что делать-то? – пробормотал он.

Кошка всплёскивала лапами и лепетала:

– Моё потомство, мои деточки, моё семейство, мои отпрыски…

– Отставить лепет! – скомандовал Там. – Есть другой дом?

– Нет! – мявкнула Клякса.

– Так. Тогда… тогда… – Там яростно думал и яростно чесал за ухом.

– Думай скорее, – шепнул крыс, – комбайн-то едет.

– У нашего дома доски навалены. Спрячем там. Тащим туда! – выпалил мышонок.

– Чего тащим? – не поняла Клякса.

– Всё твоё семейство, хозяйство и потомство! Сначала под липу перенесём, подальше от этого чудища, а потом к нам. Как их хватать-то?

– За шкирочку бери, вот так.

И кошка, прикусив котёнка за шкирку, побежала к липе. Пушкин тоже прихватил одного малыша и пустился следом. Там примерился, как бы удобнее ухватить.

– Эх, мал я ростом! За шкирку не выйдет.

Он обеими лапами сгреб чёрного котёнка в охапку и бросился прочь.

Навстречу ему уже мчалась Клякса за следующим малышом.

– Вы пока остальных носите, – крикнул Там, – а я этого потащу!

Тащить котёнка оказалось непросто. Сперва тот мирно спал, но мышонку было тяжеловато, и он перехватывал малыша то так, то эдак. Котёнок начал просыпаться…

– Тяжёлый какой потомок… – ворчал Там.

На полпути малыш совсем проснулся и стал гневно брыкаться и царапаться.

Мышонок, как мог, успокаивал его, даже укачивал, но всё без толку. Тогда Там решил спеть колыбельную.

затянул он ту песню, которой научил его Никанор.

Извиваться малыш не прекратил, зато стал подпевать. То есть заорал диким голосом.

орал Там, уворачиваясь от когтей и пытаясь перекричать котёнка. В этот момент он точно чувствовал себя бродягой, проклинающим судьбу.

– Всё. Привал, – выдохнул мышонок, перебравшись через подвесной мост. – А вернее – завал.

Он вывалил орущего малыша в траву и сам повалился рядом.

– Вот ты – вылитый папаша. Такой же отчаянный, – вздохнул Там, косясь на вопящего котёнка. – А твой папа, Косак, когда…

Договорить он не успел.

– Это кто?! Кто посмел? – взвыло в воздухе, и Там в одно мгновение был прижат двумя тяжёлыми лапами. Над ним стоял ощерившийся Косак.

– О, лёгок на помине… – пробормотал мышонок.

– В клочья порву! В клочья!!! – взвыл кот.

– Ну, это мы проходили, – спокойно ответил Там, – жена твоя нас в клочья рвала, теперь ты рвать собрался. Даже не интересно уже. Слезь с меня. Ты спасению мешаешь.

Косак убрал лапы и недоумённо поднял бровь:

– Спасению кого?

– Кого-кого, потомства твоего… царственного, – проворчал Там, отряхиваясь. – Детей твоих от комбайна спасаем.

– Ну так я ж не знал, я ж не в курсе, я в отлучке был, – завиноватился Косак. – А чего случилось-то?!

– Вон жена твоя бежит, она тебе всё и разъяснит. А я пока дом для малышей поищу.

Через мост к ним уже спешила Клякса с котёнком в зубах. А следом, тяжело переваливаясь, шёл Пушкин, тоже гружённый пёстрым детёнышем.

Переезд был в самом разгаре.

Пока Клякса, Косак и Пушкин перетаскивали котят, Там полазил в крапиве, среди старых досок, и нашёл чудесный дом: в самых глухих зарослях стояла небольшая собачья конура. Конура была обшарпанная, но с крепкой крышей и даже с кучей сена внутри.

– Правда ведь, мировецкое жильё? – выглянув из конуры, спросил Там у чёрного котёнка.

Надо сказать, что тот, после всех злоключений, накрепко привязался к мышонку. До такой степени, что не слушал ни отца, ни мать, а так и таскался за Тамом по крапиве.

– Мой-то тебя, смотри, признал, – мурлыкал Косак. – Ты у нас вроде крёстного теперь будешь.

Вся компания уже расположилась на новом месте. Клякса с котятами устроилась в будке, а кот, крыс и мышонок примостились возле входа. Кошка кормила малышей, и из будки доносилось дружное сладкое мурчание.

Вечерело. Пасмурный день сменился неожиданно ясным и тёплым вечером. Лучи закатного солнца чуть просвечивали сквозь заросли крапивы, перебегая по мордочкам друзей.

– Ох, ребята… – вздохнул Косак, – спасибо вам. Вы уж простите, что раньше вас со своими не познакомил. Пуганый я, жизнью битый, за малышей волнуюсь… Вот и скрывал от всех.

– Да ладно, – улыбнулся Там. – Так ты у нас один друг был, а теперь – целое семейство.

– И от семейства – благодарения и восхваления, – раздалось из будки.

– А жена-то твоя возвышенно как разговаривает, – шёпотом заметил мышонок.

– Так она у меня аристократка сиамских кровей. Правда, бестолковая немного. Зато за детей – горой. Всех порвёт.

– Это уж да. – Там и Пушкин серьёзно закивали.

Уже ночью, лёжа на своих лежачках внутри родного буфета, мышонок и крыс ворочались да ворочались – обоим не спалось.

– Ты чего не спишь? – раздался в темноте голос Тама.

– Я всё за Косака радуюсь, – ответил Пушкин. – Хорошо, что у него есть семья. А ты чего?

– А я тоже радуюсь, – шепнул Там. – И ещё царапины немножко ноют.