В погожий полдень воскресенья мышонок Там пробирался к центру Холмогоров.

Путь его лежал на старый рынок, туда, где в выходные дни торговали всякой всячиной. Пушкин рассказывал, что на рынке продаются самые удивительные фрукты:

– Такие, каких ты и не видывал. Абрикосы, например, – вот вкуснятина. И виноград. Ты виноград пробовал?

– Даже не видел никогда, – разводил лапками Там, – у нас только клубника росла, ещё – земляника, в лесу.

– А дыня – это вообще сказка. – Пушкин говорил и облизывался. – Она… она как солнце сладкое – во какая.

Там так загорелся идеей попробовать «сладкое солнце», что рвался на рынок в тот же день. Но крыс убедил его дождаться воскресенья, «в выходной у них самый завоз – настоящее изобилие!». До воскресенья мышонок еле дотерпел. Пушкин подробно разъяснил ему дорогу:

– Иди вверх по реке, до старой площади. Её пересечь надо – тут будь осторожен, народу много и машин. Там переходы – проходи их только на зелёный, когда машины стоят. Дальше сам увидишь, да и нюх твой подскажет – от рынка такой аромат идёт, ни с чем не спутаешь! Только смотри, на другие улицы не сворачивай, а то, если в новые районы попадёшь, напрочь заблудишься. Там все дома одинаковые, заплутаешь – так и сгинешь.

Мышонок серьёзно кивал, запоминая наставления друга. Такая дальняя вылазка предстояла ему первый раз.

До старой площади он добирался долго, приходилось прятаться и от прохожих, и от незнакомых кошек. Но эта часть пути оказалась не сложной. А вот на площади было столько всего, что у мышонка глаза разбежались. С разных сторон сюда вливались улицы, по которым сновали машины. Всюду торчали светофоры, а люди то бежали, то скапливались у перехода. Там стоял под деревом на краю тротуара, долго приглядывался, собираясь с духом. Наконец он дождался зелёного света на светофоре и вслед за толпой рванул через площадь. Правда, люди сразу убежали вперёд, маленькие лапы мышонка не могли за ними угнаться.

Он уже был на самой середине перехода. Машины нетерпеливо рычали, но ещё стояли на месте. И вдруг из-за дома на углу выскочил красный трамвай и двинулся на мышонка. Такого агрегата Там ещё не видывал. Он был уверен, что эта штука остановится, и зазевался, разглядывая железные колёса и чудную дугу сверху. Но трамвай, звеня, летел прямо на него. Там стоял как раз на тех железных полосках, по которым тот катился. Мышонок глянул на светофор: мигнул жёлтый свет и тут же сверкнул красный! Трамвай, звякнув, прибавил скорости. Там бросился вперёд. Но тут и машины двинулись с места! Бедный мышонок то замирал, пропуская летящий автомобиль, то мчался, чтобы проскочить перед следующим. Когда Там добрался до тротуара, он был весь мокрый от ужаса. Пришлось отсиживаться на клумбе, среди георгинов, и приходить в себя.

Переведя дух, Там потянул носом воздух.

– Туда, – уверенно сказал он и побежал в сторону рынка.

На повороте к рынку мышонок чуть не врезался в большую тумбу с афишами. Он задрал голову и по слогам прочитал:

– «Цирковая премьера! Клоун Кеша и его собака Вакса! Спешите видеть!»

«Ого, Вакса выступает! Вот бы на представление попасть! Так вон же он – цирк, прямо напротив рынка. Ладно, после туда загляну, сейчас – рынок!» – решил он.

Мышонок пробирался по краю, вдоль домов, где казалось безопаснее.

Но все люди так спешили, что никто не обращал на него внимания. Кто-то катил тачку с арбузами, навстречу бежали тётеньки с полными сумками и корзинками, все шумели, суетились…

Так, никем не замеченный, мышонок проскользнул на рынок.

– А вот и сладкое солнце, – пискнул он, запрыгнув на краешек первого прилавка.

Действительно, на прилавке лежали те самые «круглые, жёлтые, большие» штуки, про которые Таму рассказывал крыс. Толстая продавщица заботливо протирала свой товар тряпочкой. И от этого шары сверкали ещё ярче. Только оттенок у них был слегка оранжевый…

«Может, Пушкин не очень в цветах разбирается…» – решил Там и, пробравшись в укромное место, вгрызся зубами в самое большое «солнце».

Зубы он чуть не сломал. Шкура у «солнца» была каменная. «Пушкин же обещал, что мягкая шкурка», – пожал плечами Там и попробовал укусить с другого бока. Там было ещё жёстче. И ничуть не сладко.

– Тыквы! Тыквы! А кому тыквы?! – закричала вдруг толстая тётя.

«Что-что? Тыквы? Так это не дыни вовсе, а гадость какая-то», – догадался Там, отплёвываясь. И быстренько спрыгнул с прилавка.

Он перебегал то на одну сторону рынка, то на другую, в поисках тех самых дынь. Вдруг рядом густой бас прогудел:

– Спелые дыни! Солнечные дыни! Тают во рту!

Там побежал на голос и у самого входа увидал усатого дяденьку. Тот всё продолжал прославлять свои дыни. Перед ним, на подстилке из соломы, высилась целая гора. Аромат от них шёл и впрямь солнечный!

Вокруг продавца стояло несколько покупателей. Там ловко проскочил между сумок, ног и корзин прямо к заветной горе.

Он пролез в самую серёдку кучи и погладил лапами золотой шар.

– Солнышко… – прошептал мышонок и укусил эту душистую вкусноту.

Там так долго пробовал на вкус «сладкое солнце», что живот у него стал уж слишком круглый. «Пора бы и честь знать, а то объемся», – решил он, утирая лапкой липкую мордочку.

Рынок понемногу пустел, покупатели расходились, продавцы тоже собирались, накрывая прилавки с товарами.

– Фрося, Фрося! – раздавалось с разных концов.

– Фроська, где ж тебя носит? – крикнул парень в мясном ряду и громко свистнул.

«Что это за Фрося такая?» – заинтересовался мышонок.

Вдруг между рыночных прилавков замелькали собаки. Каких только псов тут не было! Большие лохматые барбосы, маленькие шавочки и щенки-подростки – все они гуськом бежали к мясному отделу.

Любопытный Там быстренько влез на самый верх дынной горы. И тут он увидел Ваксу. Да-да, именно Ваксу, ту самую маму Полкана. Она бежала во главе собачьей стаи.

«Может, показалось? – подумал мышонок. – Подберусь-ка поближе».

Он забрался на груду мешков с картошкой – оттуда было видно всё происходящее. А происходило вот что: собаки собрались на площадке перед мясным прилавком и уселись в кружок. А продавцы стали выносить им туда обрезки мяса и косточки – кто в миске, кто на картоночке. В центре стаи сидела Вакса, она и командовала раздачей еды: одёргивала слишком жадных, заботливо подталкивала щенков к лучшим кусочкам.

– Ну точно Вакса, – прошептал Там.

Парень-мясник погладил псину и ласково сказал:

– Молодец, Фрося, всех привела. Ты уж, Фроська, следи, чтобы каждому досталось.

«И чего он её Фросей зовёт? И чего она такая… грязная? – удивился мышонок. – Вакса она или не Вакса, в конце концов?»

Он глядел во все глаза, но всё равно не мог понять.

Эта собака была как две капли воды похожа на Полканову маму: короткие лапы, загогульный хвост, треугольные уши…

– И пятна чёрно-белые – один в один, – прошептал мышонок.

Только шерсть на боках у неё была серая от пыли, в колтунах и репьях.

«Может, она потерялась? – предположил Там. – Бедная Вакса…»

Но псина по имени Фрося ничуть не выглядела бедной. Она уверенно руководила стаей, виляла хвостом, даже улыбалась.

Собаки уже доели свой обед и стали разбредаться кто куда.

Та псина тоже потрусила к выходу с рынка. Там всё следил за ней, перебегая от одного укрытия к другому.

У рыночных ворот она приостановилась, почесала лапой за ухом, потом свернула в проулок между домами и скрылась. Мышонок бросился следом.

– Вакса, Вакса! – закричал он.

Собака замерла. Она не оборачивалась, но вовсю навострила уши.

«Если она побежит, я не угонюсь», – подумал Там и снова позвал:

– Вакса!

Псина медленно повернулась, подошла к мышонку и тихотихо проговорила:

– Кто – Вакса?

– Ты… – пролепетал Там. – Ты – Вакса, а я – Там, ну, помнишь, мышонок, друг Полкана?

– Ты знаешь Ваксу? – Собака робко вильнула хвостом. Морда у неё почему-то сделалась грустная.

– А разве ты не…

– Нет, я Фрося. – Она вздохнула. – Я бездомная. У меня была сестра, давно-давно. И её звали Вакса. Мы близнецы были…

– А, так вот оно что! – обрадовался мышонок. – Значит, близнецы! Так почему же «были»? И чего тут грустного? Я Ваксу знаю, жива-здорова она.

Фрося села, низко опустила голову, даже уши прижала.

– Тогда другая жизнь была. Пока я не потерялась, у меня и хозяин был, Кеша, и сестра Вакса. И дом у меня был… семья…

Я о той жизни стараюсь не вспоминать. Да и забыла почти. А ты назвал меня «Вакса», я всё вспомнила… и мне горько.

Она отвернулась.

– Фрося, дорогая, – мышонок забежал с другой стороны и заглянул ей в глаза, – это просто замечательно, что я тебя нашёл! Я же знаю, где Кешу с Ваксой разыскать. Вот вы и встретитесь снова. Представляешь, как здорово будет?

Фрося чуть улыбнулась:

– Неожиданно всё это… Даже не знаю… Давай за дом свернём, там тихий пустырь, прохожих поменьше. Ты же мне про Ваксу расскажешь?

– Конечно, всё-всё расскажу. Ты только не горюй.

– Ладно, не буду. Пошли, – сказала Фрося и встряхнулась.

На город уже опускался вечер, а Фрося с Тамом всё сидели на пустыре, в зарослях полыни. Там уже рассказал всё, что знал про Ваксу, про их знакомство в деревне, про клоуна Кешу и поездку в город.

– Как же ты про цирк-то не знала? – спросил Там. – Он же прямо напротив рынка. Они там и выступают. Ты разве афишу не видела?

– Я в цирк не хожу и на афиши не смотрю. Я читать не умею, – потупилась Фрося. – Если бы не потерялась, может, научилась бы…

– А ты как потерялась? Расскажи, если можно…

– Да как все теряются, так и я. Мы с Ваксой совсем щенки были, несмышлёныши. Кеша нас в палисадник у дома выпустил, на травку. Он-то думал, куда мы денемся, если даже бегать толком не умеем… А я стрекозу увидала, большую такую, синюю! Она в кусты, я следом, так со двора и ушла. Уж как стрекоза улетела, тут я огляделась, а всё вокруг чужое. Пошла дом наш искать, так ещё хуже заблудилась. Темнело уже, сижу плачу, скулю тихонько… Если бы меня мама Белка не нашла, совсем бы пропала.

– Белка? – не понял мышонок. – Тебя лесная белка нашла?

– Да нет, Белка – это собака, – рассмеялась Фрося, – имя у неё такое. Она меня тогда подобрала. За шкирку прихватила и к своим щенкам, под сарай отнесла. Белка меня и выкормила. Она мне как мама.

– А она, Белка, – что, тоже бездомная?

– Конечно. Нас, бездомных, очень много. Одни потерялись, других хозяева бросили. Некоторые уже на улице родились. В моей стае все такие.

– Да уж, это я понял, – вздохнул мышонок. – У меня кот знакомый есть, его тоже выгнали, беднягу.

Он задумался.

– Слушай, Фрося, – вдруг встрепенулся Там, – так ты же больше бездомной не будешь. Я тебя в цирк отведу, Кеша с Ваксой обрадуются, вы снова вместе заживёте! А?

Фрося покачала головой:

– Вот не знаю, Там, не знаю… У них своя жизнь, а у меня – моя стая, сам видел. Как же я их брошу? Ты не думай, мы не бедуем, нас продавцы хорошо кормят. А мы за это товары стережём по ночам. Ой, – спохватилась она, – про рынок-то я и забыла. Пора мне на работу, скоро ворота закроют.

Фрося встала, отряхнулась.

– А в цирк-то пойдём? – спросил Там.

– Давай в следующее воскресенье у рынка встретимся, тогда уж решим. А я пока подумаю. Так это всё неожиданно… Да и почиститься мне надо. – Фрося оглядела себя, вздохнула: – Бездомная я вся.

– Ну, значит, до воскресенья. – Там прищурился, глядя на уходящую Фросю, и вдруг рассмеялся:

– Ох, до чего же вы с Ваксой похожи! Всё никак не привыкну.

Фрося добежала до угла дома, обернулась и, вильнув хвостом, пролаяла:

– Спасибо! Большое-пребольшое!

Проводив Фросю, мышонок глянул на небо: в синеве розовели последние полосы заката. «Мне тоже пора, стемнеет скоро», – и он медленно побрёл в сторону реки. К рынку Там решил не возвращаться, а срезать угол через дворы.

Мышонок шёл, ворошил лапами сухие листья и поглядывал на окна домов, в которых уже засветились уютные огоньки. Настроение у него было грустное, а от этих тёплых огней делалось ещё печальнее.

«Там тепло, там семьи живут, дружные, ужинать собираются… – думал он. – А Фрося со своими псами спит на земле, среди прилавков, и это хорошо ещё, что хоть такое место бездомным нашлось. А Вакса сейчас наверняка лежит дома, на тёплом лежачке… Как же так получается: две сестры, близняшки – а судьбы такие разные? И всё из-за одной синей стрекозы, что ли? И можно ли это исправить? Эх…»

На душе у мышонка было до того тоскливо, что он уже давно брёл, не разбирая дороги. «А реки всё не видать», – подумалось ему. Там огляделся: он стоял на детской площадке, посреди незнакомого двора, а вокруг высились совершенно одинаковые высоченные дома. И все они были белые.

Мышонок так разволновался, что даже про грусть забыл. Метнулся со двора в переулок, поглядел вправо-влево – всюду были эти белые здания. Вспомнилось предостережение крыса: «Там все дома одинаковые, заплутаешь – и сгинешь». Тут ему стало страшно.

– Что же я не заметил, как сюда забрёл? – прошептал он. – Куда же мне теперь?

Там наугад побежал по переулку направо. Но вскоре белые дома сменились гаражами, сараями, потом потянулись пустыри окраин города. «Не туда», – понял он и бросился назад.

На улице стемнело, зажглись фонари. Там всё бежал вдоль тротуара, всё глядел вперёд, а фонари высвечивали всё те же новостройки, всё те же белые дома.

«Теперь я сам буду, как собака Фрося… Буду бездомным. Пропаду я тут», – думал мышонок. Почему-то всё расплывалось у него перед глазами. Он утёр лапкой мордочку – она была мокрая от слёз.

Вдруг на повороте переулка он увидел припаркованную машину, с мигающими фарами. Капот машины был открыт, а возле него возился какой-то дяденька. Фигура его показалась Таму знакомой. Он пригляделся…

– Да это же инспектор Аникеев! – Мышонок так обрадовался, что опрометью кинулся к машине.

Там подбежал под самые ноги инспектора. Но тот был очень увлечён ремонтом, так что не только обе руки, а прямо голову засунул под капот. И конечно, не замечал прыгавшего у его ног мышонка.

Там пищал что было мочи, но машина урчала громче. Неожиданно инспектор распрямился, задел фуражкой за капот, та слетела с его головы, откатилась в сторону и легла вверх дном. А мышонок в два прыжка добрался до неё и запрыгнул внутрь.

«Уж тут он меня точно заметит!»

Аникеев был человек основательный. Сначала он тщательно вытер руки тряпочкой и только потом стал оглядываться в поисках фуражки.

«Интересно, почему у него вечно шапка эта с головы слетает? – думал Там, наблюдая за инспектором. – Видно, голова у него слишком большая, и шапка не налезает, как положено, вот и падает чуть что».

– Ах вот ты где! – улыбнулся инспектор, заметив фуражку.

Он подошёл, нагнулся…

– Ой! – сказал Аникеев, увидав мышонка. И так вытаращил удивлённые глаза, что Там рассмеялся. Уж больно смешное лицо было у Аникеева.

– Неужто опять ты? – сказал инспектор и погладил мышонка пальцем. – Ну конечно, вон – животик беленький. В городе таких мышей не водится. Что, малыш, потерялся?

Там громко и подробно объяснил, что произошло. А непонятливый Аникеев слышал только писк. Но главное он всё же сообразил.

– М-да, далековато ты от дома забрался… Что ж, отвезу тебя к Сан Сеичу. Вот только посадить мне тебя некуда. Может, так в фуражке и поедешь?

Там тут же улёгся на дно. Он был счастлив и всё время улыбался.

Аникеев осторожно пристроил фуражку на переднее сиденье и строго пригрозил мышонку пальцем:

– Смотри у меня – не скалься. А то скалится да скалится, того гляди, укусит.

– Эх, не понимаете вы мышиную мимику, – вздохнул Там и сделал самое серьёзное лицо, чтобы не нервировать инспектора.

Через полчаса инспектор Аникеев уже стоял в дверях библиотеки, держа на вытянутых руках фуражку со спящим мышонком.

– Вот, Сан Сеич, привёз сорванца твоего, – прошептал он.

– А чего шёпотом? – спросил библиотекарь, цепляя на нос очки.

– Да спит он. Умаялся, бедный. Я его на другом конце города нашёл, представляешь? Твой ведь, а?

Оба склонились над фуражкой.

Там сопел во сне, даже причмокивал.

– Мой-мой. Только он может бог знает что выкаблучивать, а потом спать, как ни в чем не бывало. Да ещё и причмокивать. Давай его сюда. – Сан Сеич протянул сложенные горсточкой ладони.

Инспектор осторожно перевалил мышонка из фуражки в руки библиотекаря. Потом основательно отряхнул фуражку и натянул её на свою большую голову. Фуражка затрещала по швам, но налезла.

– Ну, поеду я.

– Ты уж нас прости за беспокойство, и спасибо тебе, Аникеев. – Старик кивнул на мышонка. – Этот мышь да Пушкин – они моя семья и есть. А семья… – Старик покачал головой.

– Семья – это уют, – сонно пробормотал мышонок, – семья – это свет в окошке. А вот бедная Фрося…

Он повернулся на другой бок и что-то ещё шептал во сне, пока Сан Сеич нёс его к буфету.