Утро началось с новостей. Андрей позвонил в восемь, разбудив меня тяжёлым, хриплым голосом человека, который не спал всю ночь.

— Слушай меня внимательно, — сказал он без приветствия. — Виктора переводят в СИЗО «Матросская Тишина». Этапируют сегодня.

Я села на кровати, пытаясь проснуться. — Это хорошо или плохо?

— Хорошо. Там строгий режим, меньше возможностей для связей с волей. Адвокаты будут рвать и метать, но судью не переубедить. Твои показания, показания Ксении и Елены — всё это сыграло роль.

— Елена не отказалась?

— Нет. Пока держится. Но за ней следят. И не только полицейские.

Я поняла, что он имел в виду. Виктор. Или его люди.

— Что мне делать?

— Сидеть тихо. Не высовываться. Через неделю — очные ставки. Ты должна быть готова смотреть ему в глаза.

Я представила это — его холодный, прожигающий взгляд. Его спокойную улыбку. Его уверенность в том, что он всё контролирует.

— Я готова, — сказала я, хотя это было не совсем правдой.

— Вот и молодец. Я позвоню.

Он отключился. Я сидела, глядя в стену, и чувствовала, как страх снова поднимается из глубин. Не паника. Просто липкое, тягучее беспокойство. Как будто что-то должно было случиться. Что-то, чего я не могла предвидеть.

На кухне уже пили кофе Марк и Ксения. Она выглядела лучше, чем вчера — отдохнувшей, почти спокойной. Но я видела, как дрожит её рука, когда она подносила чашку к губам.

— Новости? — спросил Марк.

— Виктора переводят в «Матросскую Тишину». Через неделю — очные ставки.

Ксения поставила чашку. Её лицо побледнело.

— Я не смогу, — сказала она тихо. — Смотреть на него. Говорить с ним.

— Сможешь, — ответил Марк. — Ты уже сделала самое трудное. Ты дала показания. Остальное — просто формальность.

— Ты не понимаешь. Когда он смотрит на меня, я превращаюсь в ту девушку, которой была четыре года назад. Испуганную, сломленную, готовую на всё, лишь бы он не злился.

— Я понимаю, — сказала я. — Потому что чувствую то же самое.

Ксения посмотрела на меня. В её глазах была боль, но и что-то ещё. Понимание.

— Мы справимся, — сказала я. — Вместе.

Она кивнула, но не ответила.

День тянулся медленно. Я пыталась рисовать, но линии не слушались. Марк работал на ноутбуке, отвечал на письма, созванивался с Андреем. Ксения сидела у окна, смотрела на снег и молчала.

К вечеру напряжение достигло предела. Я чувствовала, что ещё немного — и взорвусь.

— Мне нужно выйти, — сказала я. — Прогуляться.

— Не одна, — ответил Марк. — Я с тобой.

— Нет. Ты нужен здесь. Ксения не должна оставаться одна.

— Алина...

— Я справлюсь. Я не буду далеко. Просто вокруг дома.

Он нехотя согласился. Я надела куртку, сапоги и вышла на крыльцо.

Мороз обжёг лицо. Снег скрипел под ногами. Я пошла вдоль забора, глядя на заснеженные поля. Тишина. Только ветер и мои мысли.

Я не заметила, как отошла дальше, чем планировала. Дом скрылся за деревьями. Я остановилась, оглянулась. Никого. Только снег, лес и серое небо.

— Алина, — голос за спиной заставил меня вздрогнуть.

Я резко обернулась. Передо мной стоял мужчина — высокий, в чёрном пуховике, с лицом, скрытым капюшоном.

— Кто вы? — спросила я, отступая.

— Не бойтесь. Я от Елены Станиславовны.

— Что ей нужно?

— Передать вам кое-что. И предупредить.

Он протянул мне конверт. Я взяла, не глядя.

— Виктор узнал, что мать дала показания. Он в бешенстве. Его люди уже ищут её. Она уехала из Москвы, но это ненадолго. Вы должны быть осторожны. Если он выйдет на свободу, он уничтожит всех.

— Почему вы мне это говорите?

— Потому что она просила. И потому что я видел, что он делает с людьми. Это неправильно.

Он развернулся и быстро ушёл в лес. Я осталась стоять, сжимая конверт в замёрзших пальцах.

В дом я вернулась бегом. Марк встретил меня в дверях — взволнованный, злой.

— Где ты была? Я обыскался!

— Со мной говорили. Человек от Елены.

Я протянула ему конверт. Он открыл, достал лист бумаги.

— Что там?

— Письмо. И предупреждение. Виктор знает, что она дала показания. Он ищет её.

Ксения подошла, заглянула через плечо Марка.

— Я так и знала, — сказала она тихо. — Он никогда не остановится.

— Остановится, — ответил Марк. — Когда сядет.

— А если не сядет?

— Сядет. У нас есть всё, чтобы посадить его надолго.