Делать нечего, придется зайти, ведь проливной дождь уже два дня, стальной ветер, не погуляешь, не посидишь ночью у реки с бутылкой местного красного. Нет, не портвейна, именно красного сухого, что делают и в окрестностях города, да и вообще по стране. Особенно я прикипел к обстоятельному напитку из Алентежу. Его мы с А. впервые попробовали в кафе на Алфаме, куда ввалились в каком-то безнадежном дождевом облаке. Да, искали мы на холме местечко, чтобы послушать фаду, как и обещают бедекеры, местечки были, фаду жаловалось на судьбу из распахнутых дверей, но, завидев длинные скамьи, на которых седыми птичками густо сидели милые американские туристы с милыми доброжелательными улыбками, пришлось бежать обратно в ночь в поисках чего-нибудь не аутентичного, по крайней мере не указанного в таковом качестве в путеводителях. Да и, признаться, к фаду я совершенно холоден. По крайней мере, был тогда.

А это заведение выглядело современным. Тут надо пояснить, что скрывалось тогда, в конце нулевых – начале десятых, под этим словом. Ведь именно в то время в Европе стал устанавливаться новый тип кафе, как бы международный, но, конечно, европейский, даже центрально- и западноевропейский, хотя сегодня, в 2025‑м, его можно встретить и в Ереване, и даже в дикой Америке, в непуганом штате Айова. Именно кафе; днем туда ходят пить кофе и ланчевать, часами сидят неизбежные молодые люди, с важным видом уставившись в экран лэптопа (но мы-то знаем, что doomscrolling – их middle name), вечером приходят на обед, а ближе к закрытию – и пропустить бокал-стаканчик-другой. И кофейня, и бар, и кантина, и ресторан в одном заведении. Кухня, дизайн, общая обстановка и социальный состав публики – везде очень похожи. Еда – скорее, спокойный средиземноморский фьюжен с робкими отклонениями в тайское, оформление – без ресторанного высокомерия, но и никаких закосов под американский дайнер или бар Korova55. В таких местах довольно часто бывает приличное вино: владельцы ищут скромного одаренного винодела – и порой находят. В общем, не заведение общепита, а европейская культура, данная нам в ощущении передышки между всемирным финансовым кризисом и пришествием Американской Мечты в Красной Бейсболке. Тихие были времена, обамовские, похожие на «там-пам-там-пам-тампампам-там-пам-ааа» в записанной именно тогда Gorillaz «On Melancholy Hill». Увидеть, какие ужасы за этой тихостью творились и какие казни египетские нам всем готовились, при желании можно в сопровождающем песенку видеоклипе. Сегодня, впрочем, следует сказать, что за прошедшие после «On Melancholy Hill» полтора десятилетия пираты стали беспощаднее и тупее, монстры – отвратительнее, а хороших парней, типа Пола Саймонона56 или Снуп Догга, нынче можно по пальцам пересчитать; некоторые из них оказались не столь уж хороши, а другие вряд ли поспешат нам на помощь в дивных подводных лодках. Хотя конкретно в Саймононе я абсолютно уверен.

В общем, да, заведение выглядело современным – для Алфамы и даже для самого Лиссабона 2012 года (сейчас, конечно, их там наверняка пруд пруди), плюс погодные условия, плюс отсутствие фаду, так что мы с А. ввалились и потребовали вина. Нам его и принесли, того, из Алентежу. В заведении было пусто, коротышка с удивительно мягкими чертами лица сидел в углу и беседовал по телефону. Он принял наш заказ и вернулся к разговору. Потом с кухни пришел высокий парень в колпаке и фартуке, шеф. Они побеседовали. Мы попивали винцо и разглядывали выставку снимков некоего фотографа, явно злоупотребившего дружескими чувствами и добрым нравом хозяина. Вино допили, брать еще было рановато, я уже мял в руках бумажник, когда робкий хозяин обратился к нам с речью.

Мы узнали про фотографа (друг семьи), про Алентежу (повар оттуда, он и поставки вина наладил), немного про историю (заведение новое, месяца три как открылось) и о том, что можно прийти завтра и за небольшую сумму предстать пред сервированным столом, включающим закуску, основное блюдо, десерт и бутылку того самого вина. Повар исключительный, их там в Алентежу учат для соседней Испании, где спрос высокий. А этот парень патриот (сказано было мягко-иронически), он приехал сюда работать. Готовит по-европейски, не как местные. Вино вы уже попробовали. Приходите.

Мы пришли, ибо завтра было 31 декабря, надо же куда-то приткнуться на новогоднюю ночь в промываемом ливнями чужом городе. Планы побродить и слегка побезумствовать с первыми в 2013‑м встречными отпали из‑за погодных условий; мне отчего-то нравилось то, что план Б стихийно возник по причинам чисто эстетического характера – люби я фаду, наверняка оказались бы мы в одном из алфамских трактиров, где пьют и едят совсем другое, а о чем они говорят, мне неведомо, ибо предпочитают родной язык универсальному наречию. А вот в кафе хозяин говорил с нами сразу по-английски. Тоже плюс.

Скука настойчиво сопровождает меня почти на каждую встречу с Новым годом, я уже привык, никаких претензий, кто вообще сказал, что это должно быть весело? В молодости можно было тихонько назюзюкиваться и отползать в дальний угол, сейчас обжорство прочно заняло место пьянства, хотя, конечно, и оно скоро изникнет: годы и хвори берут свое. Новый 2013‑й я встречал в свой переходный период от пьянства к обжорству, так что с лихвой воздал должное и приличному алентажскому, и посредственному овощному рагу с кускусом. Но как только наши с А. способности поглощать исчерпались, выяснилось, что больше-то занять себя в этом заведении нечем. В новогоднюю ночь кафе было почти пусто; только мы с А. клюнули на удочку спецпредложения. У стойки сидело несколько старичков и старушек, явно из компании хозяйской мамы, которая стояла по ту сторону стойки и подливала жинжиньи в крошечные рюмочки товарищей и товарок. За одним из столиков сидел шеф и отмечал Новый год бутылкой пива под просмотр новогоднего шоу испанского телевидения на большом телевизоре, который тоже разместился на барной стойке. Признаков раскаяния за свою стряпню шеф не проявлял. Сам хозяин довольно подобострастно вступал в контакт с мамой, что-то подносил, что-то уносил, на ходу делал глоток из бокала с красным вином, часто выскакивал покурить. А., которая курит (или курила тогда, не знаю, что и как у нее сейчас), тоже пыталась побороть никотином скуку, некурящий я составил ей как-то компанию – и тут к нам присоединился хозяин.

Мы проболтали часа два и возвращались в отель уже по оставленному ликующими полю битвы за новый год. Распинывая пустые бутылки и отлетавшие свое фейерверки, я сортировал в голове истории, которые рассказал хозяин. История первая, персональная. О клерке компании Vodafone, которому все надоело и он, при поддержке давно овдовевшей мамы, решил открыть кафе. О том, как он всегда любил историю, но мама настояла, и он пошел на финансовый. О том, что постимперская португальская печаль началась задолго до конца империи. О Бразилии и Анголе как мечтах (печальных). О местной музыке, не фаду (слава Богу). Есть такой Родриго Леан, он в Португалии за все отвечает – и за саундтреки, и за коллаборации со знатными иностранцами, вроде Бет Гиббонс или Сакамото, и за умный поп, и за развитие местной и региональной музыки. Человек – национальная не-фаду-музыка. Но есть еще странные такие парни, уже, собственно, не парни, а мужики, квартет, играют на штуках вроде бандонеона, но это не совсем бандонеон. В общем, послушайте. Времена были еще отчасти человеческие, так что у меня до сих пор хранится вырванный из блокнота лист, а на нем название: Danças Ocultas.

Инструмент, на котором играют Danças Ocultas, называется «диатонический аккордеон», на английском иногда используют термин melodeon. Но оставим техническую сторону вопроса; я в этом ничего не смыслю, большинство моих читателей наверняка тоже. Пересказывать википедию – пусть это делают журналисты, популярные эссеисты с баснословными гонорарами и, конечно, AI. Истинный джентльмен всегда оставит в сторонке то, чего не знает и не понимает, чисто из вежливости. Так что сойдемся в том, что есть такой инструмент, довольно популярный в мире, что это что-то типа аккордеона, но довольно далеко от знаменитого аргентинского бандонеона. Упоминание последнего здесь неслучайно.

Без «нового танго» (Nuevo Tango) Danças Ocultas не появились бы в этом мире. Новое танго изобрел Астор Пьяццолла после того, как немало лет играл старое танго. Играл он на бандонеоне, одном из главных инструментов старого танго, и, безусловно, главном – нового. У бандонеона удивительный звук, который, минуя голову, сразу упруго бьет слушателя куда-то туда, где, говорят, расположено сердце, отвечающее за наши мелкие, но столь важные страсти, влюбленности, аморальные взлеты и, увы, моральные падения, за все, что составляет, так сказать, подлинный эмоциональный дизайн нашей жизни, отключи мы наркоз повседневной рутины, давно превратившей нас в несчастных инкубаторских куриц; так вот, бандонеон метит сразу туда, а уже потом – из сердца – проникает в голову, ибо только разум способен по-настоящему оценить музыку. Для старого танго это не очень важно, а вот для нового – исключительно необходимо, ведь он придуман как музыка самодостаточная, не чисто прикладная, не просто страстно, со смаком и прибамбасами, потанцевать.

Создав «новое танго», Пьяццолла не только апгрейдил национальный стиль, сделав его «умным» (он сделал его по-настоящему умным), он доказал, что национальный стиль не следует консервировать, чтобы поставить на полку политкорректной world music и оставить его там пылиться, пока не вспыхнет внезапный спрос на нечто подлинное и экзотическое, и тогда достанут, откроют, потребят. Пьяццолла наверняка понимал, что музыка, чтобы жить, должна развиваться – не чисто формально быть смешиваемой с другой нацмузыкой или с современным попом, джазом или чем-то еще, а именно развиваться, используя, прежде всего, свои внутренние смыслы и возможности, и уже из них запускать наружу ложноножки на предмет поживиться чужим, необязательно близким. А для этого нужно понимать, как она, нацмузыка, устроена, где ее несущие конструкции, что там можно подвинуть, расширить, приподнять или, наоборот, углубить. Молодой Пьяццолла, вечерами играя в клубах Буэнос-Айреса старое танго, утрами брал уроки сочинения академической музыки у Хинастеры57, разбирал с ним вещи Стравинского, Бартока, Равеля; несмотря на приличные заработки и славу виртуоза среди любителей и знатоков старого танго, он в тридцать с лишним лет уехал в Париж учиться композиции у легендарной Нади Буланже. Там же он, будучи уже знаком со «старым джазом», свингом, услышал «новый»: в Париже тогда играли почти все герои бибопа в разных его изводах. Так закалялся модернист Пьяццолла, так он готовился к тому, чтобы сделать национальный стиль действительно современным, сложноустроенным, но не эклектичным, устроить своего рода пересборку танго на новых принципах. Danças Ocultas не играют на бандонеонах, но эстетически являются наследниками Пьяццоллы.

И это притом что само по себе танго в чистом виде у них встретишь нечасто. В ранних записях Danças Ocultas всплывают варианты постпьяццолловского нового танго. Их сейчас немало: и электронные, и смешанные с другими латиноамериканскими и просто латинскими стилями, и даже пытающиеся вернуться к старому танго, но, скорее, концептуально, типа старое танго как рамочка. Danças Ocultas отдали дань многим из них, вышло неплохо, но не больше. И лишь к началу нулевых – а собрался этот квартет португальских диатонических аккордеонистов (или мелодеонистов?) в 1989 году, и в девяностые они записали два альбома – Danças Ocultas внутренне переросли на следующий уровень (хотя в искусстве уровней не бывает, конечно, это я от лексической беспомощности, когда надо писать о вещах, которые понимаешь интуицией, а вообще-то ни черта в них не понимаешь) и выдали два альбома: «Pulsar» (2004) и «Tarab» (2009). На «Pulsar» играют приглашенные музыканты (аккордеонист, пианист, контрабасист, кларнетист и прочие, и даже – о, Господи Латинской Музыки! – бандонеонист); это зрелая щедрая запись. Но «Tarab», при всем при том что он, несомненно, продолжает трансформацию предшественника, стоит совершенно особняком. По крайней мере, для меня. Пусть даже для одного меня.

«Tarab» – это 38 минут гомогенного высокого современного музыкального искусства, которое, хотя и может быть определено в смысле стиля или даже жанра, не имеет отношения ни к стилю, ни к жанру, ни – что особенно для меня важно – к какой-либо конкретной национальной, народной, этнической и прочей традиции. Это искусство не про дурацкое identity, над которой нынче принято трястись, как несчастный алкоголик трясется над последней монетой. Но оно не имеет никакого отношения и к абстрактному, немыслимо скучному общечеловеческому гуманизму, безудержная проповедь которого в последние десятилетия наделала столько бед. «Tarab» – о судьбе каждого из нас, о прохождении сквозь жизнь, о (никогда не думал, что напишу такие слова) возвышении и даже очищении в процессе возвышения. Уф. Все это похоже на безответственную трескотню растрогавшегося меломана, но, поверьте, что-то в этом рассуждении есть.

А рассуждение – если оставить в стороне торжественные риторические конструкции – таково. Точнее, даже не рассуждение, а сюжет, несколько сюжетов. К примеру, сюжет самого́ альбома «Tarab». Мало-мальски сведущий в музтеории человек, наверное, скажет, что «Tarab» представляет собой развитие нескольких музыкальных тем, отделанных в несколько разных ключах, но, в сущности, сильно не различающихся. Соглашусь, конечно, даже замечу, что та самая гомогенность возникает ровно от этого – а не от того, что в альбоме одни и те же мелодические ходы, ведь в таком случае слушатель заскучал бы уже на десятой минуте, заскучал непроницаемой скукой аудитории Филипа Гласса, Стива Райха и прочих серийных минималистов. Нет, это следствие того, что с данными мелодическими ходами обращаются… ну, как бы точнее сказать… исходя из одних и тех же эстетических и экзистенциальных принципов (с трудом заставил себя избежать слова «эзотерических»). Четыре мелодеона не просто запускают эти мелодические ходы вперед, они связывают из них истории, рассказывают нотами эти истории, иногда с привлечением дополнительных линий, и… нет, они не оставляют слушателя без развязки, слушатель обнаруживает себя на ином месте, нежели он был в начале каждой вещи альбома, но и в назидание в финале ничего не говорят.

Боже, теперь я чувствую себя уже каким-то Прустом, исписавшим дюжину страниц об одной музыкальной фразе в сонате Вентейля, м-да. Но ничего не поделаешь: если уже не можешь говорить на старых языках, нужно сочинять новый.

Итак, финал. К нему приходишь посредством вещи с никаким названием «Esse Olhar», что переводится как «просто взгляд», «и этот взгляд», даже «его/ее взгляд», но ни в коем случае не с большой буквы, не Его/Ее. Это так в языке, а вот как в альбоме, сказать сложно. Я не знаю португальского, а помощь словарей и переводчиков в данном случае не очень полезна. Ведь на самом деле почти неважно, что значит это название, как и название почти любой композиции на «Tarab». Это мое совершенно безответственное утверждение требует специального пояснения.

Danças Ocultas – и тут мы вдруг оказываемся чуть ли не в нашей начальной точке, в рассуждении о европейском кафе наших дней – формально относятся к жанру (или даже – к пространству) интеллигентной музыки, играемой музыкантами самых разных частей мира для публики… как бы ее определить… ну вот для тех людей, что ходят в те самые кафе. Высшее образование, средний класс, точнее, часто и не средний, а прекариат, но не различить в культурно-бытовых привычках, а иногда самый что ни на есть посконный средний, но наличествует тяготение к изящному, короче говоря, интеллигенция, но не в русско-советском, а более абстрактном, что ли, смысле, представители социальных групп, для которых важно быть умным, образованным, сведущим в чем-то неутилитарном, имеющим какой-то культурный интерес за рамками очевидного. И для них делаются определенного рода культурные продукты, которые потребляются определенным образом в определенного рода местах. Так вот, в рамках данного социокультурного контекста почему-то принято называть музыкальные инструментальные композиции самым невзрачно-, или наоборот, вызывающе-дурацким образом. Что-то недоабстрактное, или проходное, или какой-то топоним, мифологический герой или просто приятель по имени, скажем, Фред. «Дорога». Или «Танцующий Дьявол». Или «Тихий вечер». Или «Тот взгляд». Или «Ветерок», вариант – «Легкое дуновение», на португальском – «Aragem». Так называется последняя вещь альбома, где оказываешься после «Того взгляда». Действительно, если что-то и выбивается из торжественного великолепия «Tarab», так это случайные, проходные названия его составных вещей. Сначала я видел в этом небрежность музыкальных гениев: какое им дело до каких-то там букв, слов? Но потом мне почудился сверхзамысел.

Единственное неслучайное название в «Tarab» – это сам «Tarab», название альбома (и одной из вещей). Непереводимое понятие из арабского, означающее высшую степень наслаждения, которое рискну назвать эстетическим, за неимением других европейских слов. Эстетическое наслаждение, ведущее к эмоциональному возвышению – и прямо к сознательному восторгу. Я использую это странное выражение, «сознательный восторг», неслучайно; речь действительно о восторге, который сознательно вызывается в себе слушателем, ибо он для этого восторга осознанно пришел на выступление музыкантов, он отдается музыке, о которой немало знает, но не растворяется в ней; это блаженство, но контролируемое, возникающее от того, что слушатель понимает устройство произведения и следует за его развитием в процессе исполнения. Я прошу прощения за набор неловких слов, но по-другому об этом, опять-таки, не скажешь; вообще, объяснить тараб нашим языком практически невозможно, это как пересказать музыку. Глупое занятие, не так ли? Но его не следует оставлять, иначе мы не будем понимать устройство музыки, а без этого – никакого тараба. Собственно, что я и пытаюсь сделать в данном рассуждении, да и в прочих главах этой книги.

Так вот, название «Tarab» намекает и на роль проходных названий композиций альбома. Они даны для того, чтобы сказать возможному слушателю («интеллигенции» в нашем описании): это твое, «наше», то, что ты любишь. Не приманить, упаси боже, а не напугать. Мол, культурная современная инструментальная музыка с локальным уклоном, играют на каких-то латинских гармошках, что-то типа Пьяццоллы, но португальцы. Но не фаду. Современное, но укорененное в. Послушайте. Ну а дальше тот, кто действительно послушает, потратив 38 минут своего времени на музыку и только на музыку, на эту музыку, тот окажется в состоянии Tarab, которое никогда не забудет. Более того, он сам может стать частью Tarab, ибо на арабском Ближнем Востоке некоторые считали, что Tarab – это целый мир, включающий в себя не только экстаз и блаженство слушателя и исполнителя, но и сам репертуар, а также всех тех, кто способен понять, оценить такую музыку, то есть знатоков. Этот мир называется ‘alam al-tarab.

Я в миллионный раз слушаю невыразимо-печальную, очищенную от всех чувств, кроме пульсирующей грусти, «Aragem» и думаю о том, что тогда, 13 лет назад, в Лиссабоне, пережил настоящий мистический опыт, смысл которого понимаю только сейчас. Поднимаясь на темный холм Алфамы, я избежал сильной, сентиментальной, прямой тоски фаду и оказался в специально предназначенном недавно открытом кафе, где меня поджидал маленький человечек с удивительно мягкими чертами лица, чтобы вручить мне листок бумаги со словами «Danças Ocultas», и этот листочек стал моим пропуском в ‘alam al-tarab. Там и обитаю с тех пор.

P. S. Danças Ocultas – это Филипи Кал, Артур Фернандеш, Франсишку Мигел, Филипи Рикарду.