Самое тонкое – и в то же время сокрушительное по силе – политическое высказывание в поп-музыке последних десятилетий звучит так:

Большинство тех, кто слышал эту песню, слушал или даже переслушивал ее много раз, не часто обращали внимания на смысл этих строчек припева. Прежде всего, потому что не каждый слушает – и слышит – слова песен. Во-вторых, в данной композиции используется два языка, английский и итальянский, можно запутаться, или даже просто не знать одного или обоих. Песня начинается торжественной мелодекламацией на итальянском, я итальянского не знаю, и несколько лет с 2013-го, когда впервые услышал этот только что вышедший альбом, даже не гуглил, о чем вводная часть. Как потом оказалось, она – перевод такой же мелодекламации на английском, которая следует за цитированным припевом. Но вот припева на итальянском в песне нет. Наконец, если все же вслушаться (или – в случае неносителя – перевести), то для большинства месседж все равно останется недоступным. А ведь и те, кто не понимает, и те, кто, как я, понимает, о чем идет речь, плюс те, более многочисленные, которые не заметили, или не замечают, или не могут перевести этих слов – они/мы живем в мире, в той или иной степени созданном не-осознанием данной ошибки в переводе, о которой здесь поет певец.

Получилось замысловато и довольно мудрено, а жаль, мысль мне кажется ценной, достойной того, чтобы ее высказали и обсудили. Поэтому постараюсь переформулировать коротко, в нескольких словах, буднично. В нашем мире произошли необратимые изменения вследствие того, что несколько человек безо всякого сомнения приняли на веру щедрое обещание, которое вполне может оказаться лишь ошибкой в переводе некоего текста, где данное обещание содержится. Засомневайся эти люди, и жизнь наша была бы совсем иной. То есть это вроде бы о ценности сомнения.

За 13 лет до записи цитированной песни в свет вышла ученая книга «Die syro-aramäische Lesart des Koran: Ein Beitrag zur Entschlüsselung der Koransprache» (английская версия «The Syro-Aramaic Reading of the Koran: A Contribution to the Decoding of the Language of the Koran» – в 2007‑м). В ней автор, благоразумно спрятавшийся под псевдонимом Кристоф Люксенберг, утверждал, что многие части Корана заимствованы из сирийской христианской литургии и что немало темных мест, над которыми неустанно ломают головы мусульманские богословы и исламоведы, есть следствие неправильного перевода с сиро-арамейского языка на арабский. В частности, утверждал Люксенберг, гурии, эти прекрасные вечно девственные спутницы, ожидающие праведников в раю в качестве награды, возникли в этом священном тексте в результате переводческой ошибки, прочтения сирийского слова, обозначающего «виноград», «белый виноград» (и даже «изюм»), как созвучного арабского слова, которое означает что-то вроде чернооких райских дев. Книга наделала много шума, и неудивительно: предмет ее опасно соседствовал с беллетристическими изысканиями в Коране, произведенными Салманом Рушди, что привело к известным печальным последствиям. С другой стороны, за эту довольно специальную книгу ухватились западные расисты и антиисламисты всех мастей: ну как можно было упустить такой прекрасный повод поглумиться над тупыми фанатиками, которые в своем эротическом бреду все перепутали, приняв винные чаши за перси газелеоких девиц? И уж особенно как можно упустить такой шанс, если сам дрожишь от страха при виде любого бородатого мужика восточной наружности?

Меж тем вопрос, заданный в цитированной песне, о другом. Об этом говорят и прочие слова этой композиции, и время, когда вопрос был задан. Собственно, слова и намекают на историю, которая за всем этим стоит. Второй куплет песни поется в измененном и расширенном варианте:

К сожалению, придется пройти мимо ушитых драгоценными камнями подушек и даже в этот раз пропустить мимо ушей удивительный эпитет beautiful в отношении вина; направимся прямиком к строчке про пояс. Какой пояс можно не надевать, если перед этим не пройти курсы летного мастерства? Люди старше сорока должны вспомнить. Конечно, 9/11. Мухаммед Атта и еще 18 человек, некоторые из которых отучились в американских летных школах, опоясанные взрывчаткой и вооруженные складными ножами, угнали 11 сентября 2001 года четыре американских авиалайнера, и после этого мир стал тем, чем он является сейчас: большой камерой под присмотром бесчисленных камер разного свойства.

По воле судьбы я часто оказываюсь в аэропорту Цюриха и, проходя там мимо лавки, где торгуют знаменитыми швейцарскими ножами, не могу отделаться от мысли, что один из этих респектабельных красных предметов с белым крестиком на боку четверть века назад расплавился в огненном аду «Башен-близнецов». Именно здесь, в аэропорту Цюриха, Атта купил свой ножик. Интересно, не смутило ли его наличие креста на судьбоносной вещи, которую он таскал в кармане? Цюрихский аэропорт – отличное место для такого рода размышлений не только потому, что здесь предводитель идиотов приобрел орудие преступления. Мир, что наступил после и в результате 9/11, сегодня буквально сконцентрирован в таких местах. Обыскной конвейер на входе, частная жизнь, выпотрошенная серыми людьми в перчатках на всеобщее обозрение, батареи бутылочек с разного рода жидкостями навсегда арестованы у врат рая под названием «Departures», внутри, в самом раю неистовый кондишен гоняет парфюмерное облако из duty free; а вот и beautiful wine из песни, а рядом с ним и вода, что перегнала в цене вино, в цюрихском аэропорту – 6 франков за бутылочку. Лишенные питья в чистилище шмона, в раю покупаем и ее, чтобы легкие не превратились в листики пергаментной бумаги – машинный воздух сух. Ничего этого – кроме разве что кондиционеров, да и то, скорее, в американских аэропортах – раньше не было: ни обысков на входе, ни вылитой пограничниками воды, ни бесстыдного расцвета райской торговли в аэропортовском межграничье. Вообще почти ничего нынешнего не было: второй афганской войны и миллионов беженцев, иракской войны и миллионов беженцев, ливийской войны и миллионов беженцев, сирийской войны и миллионов беженцев, украинской войны и миллионов беженцев, войны в Газе и десятков тысяч убитых, беженцев оттуда пока не так много. Не было «войны с террором» – не в меньшей степени беспощадной к тем, кто, как предполагается, ее ведет с басурманами и башибузуками. Собственно, после 9/11 кончился тот условный Запад, что должен был вести войну с тем самым условным Востоком, который скопом обозвали «террором». В конце концов, этот «террор», причинив весьма мало вреда опоясанным взрывчаткой террористам (их ряды никогда не редеют), пришел в дом европейца и особенно американца – всеобщей слежкой, быкоголовым агентом ICE, фашизоидным правителем. What if ничего этого не было бы? Или было бы в гораздо меньшей степени – и по возможности где-то там, не прямо здесь?

То, о чем поют Бликса Баргельд и Тео Теардо (пора наконец раскрыть карты), – не история незадачливых парней, обманутых эротическим роскошеством обещанных священной книгой гурий. И не теологическая шутка в духе Честертона: мол, на самом деле тут про вино причастия. Несколькими словами под мощный аккомпанемент барабанов и струнных Тео Теардо и Бликса Баргельд пытаются нас разбудить: What if? И вправду, а что, если весь этот унылый бред – выходка одних кровожадных маньяков, рассчитанное негодование других, танки, самолеты, полицаи повсюду, толпы несчастных людей, которых убивают дома и ненавидят те, кто их приютил, все эти ставшие мейнстримом разговорчики, будто из романов Ишервуда, – что, если все это из‑за ошибки древнего арабского переводчика или даже копииста? И если там, в раю, вместо гурий прекрасное вино, то, с моей точки зрения, это совсем неплохо, нам с Дебором и Джойсом будет чем заняться. Увы, во всех остальных отношениях дело безнадежно плохо. Нынешний мир – надолго, нас даже хотят убедить, что он навсегда, не зря философ мрачно указал: сегодня проще представить себе конец мира, чем конец капитализма. Он написал это примерно тогда же, когда вышел альбом, где записан «What If». То есть это уже тогда было ясно.

Вместе с «Alone With the Moon», «Still Smiling» и «Nocturnalie» «What If» образует пик первого альбома Тео Теардо и Бликсы Баргельда «Still Smiling». Первой я эту пластинку у них и послушал; далее тоже двигался шаг за шагом, по мере того как Бликса с Теардо выпускали альбомы; сейчас их, если говорить о студийных, три. Один есть у меня даже на виниле, но это довольно случайно вышло, я свою коллекцию пластинок не пополняю уже очень давно – я не хипстер и не настоящий меломан. Теардо я до «Still Smiling» вообще не знал: он, как пишут, играл в молодости в какой-то группе, а потом стал кинокомпозитором и просто композитором-аранжировщиком в самых тонких и культурных позднемодернистских традициях. Его вещи всегда имеют очень глубокий, насыщенный, порою бархатный звук, а на «L’Etoile de mer (Marcia funebre del 1900)» Теардо выстроил камерную стену звука, да еще и по-курехински нагнал дюжину гитаристов, чтобы они – вместе с ним – играли ровно один аккорд. Вышло здорово. Ну а Бликсу (да будет мне позволено иногда называть его только по имени) я знал уже давно, очень давно, и даже как-то раз столкнулся с ним в одном городов Центральной Европы.

Как-то так сложилось, что у меня в голове живет дюжина людей, с которыми я сверяюсь в важнейших эстетических делах, да и не только в них. Люди самые разные, и по возрасту, и по роду культурной деятельности, многие из них мертвы – но, в отличие от других мертвых, которых я называю для себя Великими Мертвецами, я начал сверяться с ними, когда они были еще живы, некоторые даже еще в расцвете, что называется, творческих сил. Очень важно: это не исключительно самые мои любимые музыканты, писатели и проч., нет, там самые разные, но то, что мне от них нужно, – их мнение, которое просто является результатом их присутствия в нашем мире. Некоторые из них вообще мало кем серьезно рассматриваются в качестве «серьезных» или «важных». Но мне-то какое дело? Так вот, Бликса – там, в моей голове, сидит на стуле рядышком с Дидион и Хокни, перебрасывается немецкой фразой с Зебальдом, строго посматривает на Албарна, а тот в ответ лыбится, сверкая металлическим зубом, бородатый Крахт нервически осушает банку «Хайнекена», в углу Пятигорский с Левкиным устроили перекур; посреди комнаты моего сознания молча стоят, скрестив руки на груди, Гилберт и Джордж в строгих серых костюмах. Не могу вспомнить, когда Бликса появился в этой компании; я, конечно, слушал немало Einstürzende Neubauten (EN) (и, в отличие от истинных фэнов, мне нравились альбомы 1990‑х и 2000‑х, а не индустриальных 1980‑х), я знаю почти наизусть всего Кейва с Бликсой на гитаре (и, в отличие от истинных фэнов, я предпочитаю их альбомы 1990‑х – начала 2000‑х), время от времени я улавливал какие-то отблески его прочих штук (обычно беглые упоминания в каких-то стремных рецензиях на какие-то стремные произведения литературы и искусства). В самом конце 2000‑х я посмотрел немецкий документальный фильм, где Бликса в нечеловечески красивом пальто с меховым воротником навещает свою крохотную маму, от которой убежал лет в шестнадцать. Он идет по берлинскому району Темпельхоф, тому самому, где был старый берлинский аэропорт, вокруг социальное жилье, будто для микки-маусов построенное, а Бликса же такой дылда, снимают его со спины, то ли цирк великанов-денди приехал развлечь жителей нового микрорайона Хоббитхоф, то ли Король Богемии из рассказа Конан Дойля решил проинспектировать выставку «Баухаус для совсем уже маленьких». Потом, лет 15–16 спустя, я поселился недалеко от Темпельхофа, а в бывшем аэропорту устроили лагерь для украинских беженцев, их автобусы стояли на нашей остановке, украинцы выходили курить и осмотреться; почти каждый раз, проходя мимо, сквозь это плотное облако утраты и беды, я вспоминал Бликсу и песню EN «Nagorny Karabach». Через год я оказался в Ереване, всосавшем в себя беглецов из Карабаха, и опять вспомнил Бликсу, не столько из‑за песни EN, сколько как раз из‑за той точки, откуда весь этот пучок в моей голове распутывается. Я вспомнил о Берлине Бликсы. Здесь его яростное начало, здесь он юношей гремел металлическими рельсами за неимением других инструментов, здесь студия EN, сюда он вернулся после жизни в Пекине и Сан-Франциско. Когда я жил в Берлине, который не шибко люблю, то развлекал себя тем, что представлял, как меня по городу водят или Деблин, или Ишервуд, или Бликса. Увы, Бликсу на берлинской улице я не встретил, зато наткнулся на него в одной пражской арт-галерее за 13 лет до того.

Это было как раз то время, когда я обнаружил его среди своих арбитров вкуса (и отчасти жизни). Что произошло само собой, как и с остальными, никаких прорывов, никаких озарений. Разве что с Дидион было по-другому, я довольно поздно начал ее читать, плюс мне повезло: из ее книг первой для меня оказалась «И побрели в Вифлеем» («Slouching Towards Bethlehem», 1968). Это было будто я все эти годы, все эти десятилетия писал для того, чтобы именно такая книга появилась – и вот, оказывается, она уже написана и опубликована полвека назад. Но Дидион – исключение. Остальные вырастали в той самой комнате сами по себе, как-то даже и без внешних воздействий, как грибы. И вот, когда я осознал, что там присутствует Бликса, я слегка даже удивился, но ок, пусть будет. И буквально через неделю я отправился на выставку фото Боба Уилсона в «Швестке». Толпа на вернисаже была самая разношерстная, и немало местных, Уилсон часто ставил в Праге, и экспаты, и просто художники, и просто люди, вроде меня. В небольшой довольно темной комнате были развешаны первоклассные портреты всяких известных – и известных в определенных культурных кругах – людей, все ждали виновника торжества, он заглянул минут на десять, выпил шампанского, поболтал с галеристом Швесткой и исчез, утащив за собой половину зрителей. В углу опустевшей комнаты стоял огромный мужик с грубым лицом, в темном костюме-тройке, отлив которого выдавал нечто театральное, то ли похоронный церемониймейстер, то ли персонаж из театра Брехта; помню, я удивился прикиду, ибо в Праге так тогда не ходили по улицам, а этот тип явно не на парашюте сюда спустился. И только через пару минут, уходя, я понял, что это Бликса. Точно, он! Ведь нынче EN гастролируют в Праге, играют здесь за углом, в «Акрополе». Помедлил. М. б. автограф? Нет, не комильфо. А что, если?

История в сослагательном наклонении, записанная в составе первого совместного альбома Тео Теардо и Бликсы Баргельда, – несомненный шедевр. Так же как и предшествующий им кавер «Alone with the Moon» Tiger Lilies. И предшествующие «Alone with the Moon» «Still Smiling» и «Nocturnalie». Впрочем, остальные композиции по большому счету не хуже. Возможно, в них чуть меньше возвышенной меланхолии, которую я бы даже назвал героической, но там обязательно найдется что-то другое. Аранжировки и игра музыкантов безупречны, им бы в раю играть. Стихи Бликсы – а это именно стихи, а не lyrics, не «слова песен» – просто великолепны, исполнены в трех языках, немецком, итальянском, английском. И конечно, это триязычие – дадаистское, но при этом оно не теряет лиричности. Иными словами, все композиции альбома «Still Smiling» возвышенные, мастерские, печальные, волнующие.

Точно так же, как и композиции второго и третьего альбомов Теардо и Баргельда, то есть всех. «Still Smiling» в топе моего внутреннего хит-парада из‑за вышеназванных четырех песен, к которым я питаю слабость. В «Nocturnalie» упоминаются шоколадный мусс и кальвадос, в «Still Smiling» Бликса сообщает нам, что улыбается из глубины своего fairtrade heart, после чего постепенно переходит на шипение, достойное «my precious» бедного Горлума, «Alone with the Moon»… Боже, да за одни скрипочки в этой вещи можно запросто отдать дюжину годовых абонементов в Миланскую оперу! «Alone with the Moon» – это шедевр одной утомительно-веселой группы, который гениально перепели два невеселых немолодых человека. Немец и итальянец.

Удивительная пара – лысый пузатенький итальянец и большой длинноволосый немец. Марио и Ганс. Итальянская и немецкая культура не очень замечают друг друга в последние лет сто пятьдесят; скорее, враждебное молчание, прерываемое лишь презрительными монологами Сеттембрини в адрес тевтонов да снисходительными замечаниями немецких генералов по поводу боевых качеств итальянских войск во время Второй мировой. Были, конечно, и исключения. Немецкоязычный австро-венгерский подданный Арон Гектор Шмиц, ставший итальянским писателем Итало Звево. Немец Курт Эрих Зукерт, известный как легендарный журналист Курцио Малапарте. Движения в обратную сторону не припомню. И вот вдруг: удивительный союз Бликсы и Теардо, давший нам трилогию удивительной мелодекламации. И тут возникает вопрос: мелодекламации чего?

Конечно, перед нами прекрасный образец искусства позднего модернизма. Именно искусства, того самого, что вмещает в себя и литературу, и арт, и музыку, и много что еще. По сути, альбомы Теардо и Баргельда – Gesamtkunstwerk, о котором мечтал Вагнер, но только камерный. Альбом «Still Smiling» не претендует на тотальность, но он, подобно Алефу, содержит в себе весь мир. Не соотносясь прямо ни с чем, он вводит слушателя в гомогенную вселенную, в которой модернизм, дойдя до своего совершенства, заканчивается. Бликса использует дадаистскую технику практически с самого начала своей карьеры, только вначале это не столько техника, сколько попытка повторить, сделать новое ДаДа в переломные для Германии восьмидесятые. Страна воссоединилась разрушением, для объединения потребовалось сломать Берлинскую стену. Юные EN несли панковский хаос с помощью промышленных инструментов и деталей индустрии, то есть перепрофилировав созидательные вещи. В каком-то смысле это действительно был вариант дадаистского коллажа, только не визуальный, а звуковой. За тридцать лет очень многое изменилось, дивный новый мир, возникший после конца «холодной войны», не оправдал надежд – и стал тем, чем он стал. Ответом старого дадаиста Бликсы стал не новый громкий отказ и не тихий уход, а приятие новой реальности на своих эстетических условиях. Эти условия просты: внутри нашего мира будет существовать другой мир, тысячи миров, каждый сам по себе, и связаны они с общим – только определенными экономическими и социальными конвенциями. До сих пор конвенции выполняются: общий мир (не без скрипа, но) дает деньги на другие эстетические миры и все еще признает за ними довольно высокий социальный статус. «Культуру», даже самую странную и непонятную, и ее «деятелей», даже самых загадочных, все же еще уважают и относятся с определенным почтением. По крайней мере, в Европе еще да. Наверное, и Латинской Америке, а это уже немало.

What If? – предположение, сделанное из отдельного мира Баргельда и Теардо в адрес общего мира. Мол, а что, если ничего этого ужасного не произошло бы? Данный вопрос намекает на некую процедуру, которую должен совершить слушатель: попробуем убрать из воображения все, что появилось после трагического и злосчастного 9/11. Убрать и посмотреть, что останется – и останется ли вообще. Осталось? Почти ничего, говорите? Вот то-то и оно.

Намек на то, что осталось, содержится в клипе (скорее, небольшом фильме) «What If?», снятом Мишель Баггио и Энрико Занетти. Он вроде не шибко связан с текстом композиции, но идеально соотносится с музыкой и, соответственно, мелодекламацией Бликсы. Жаркий нью-йоркский денек, по городу – по самым демократическим местам, вроде аттракционов Кони-Айленда – перемещается девушка самого демократического вида с дешевым шариком в форме пузатой звезды. С невозмутимым видом, видимо, слегка одуревшая от жары, она медленно бредет по Нью-Йорку, пока, наконец, не усаживается на цепные качели парка развлечений, машина вздымает ее вверх, девушка летит, отражаясь в фасетчатом стекле другого аттракциона, и вот здесь ты начинаешь понимать, что видео все же имеет соответствие с текстом! Ведь вот Бликса поет про то, что не нужно уже пристегивать некий пояс и учиться летать, а девушка же, пристегнутая ремнем безопасности, летит, парит, пусть невысоко, но все же, над землей, над парком аттракционов, над толпами жаждущих развлечений, а на словах про ошибку в переводе картинка меняется, девушку снимают немного сбоку и снизу, видны только ее голова и рука, к которой привязан синий шарик, но бо́льшую часть экрана занимает выцветшее летнее небо, а на его фоне легко, сновидчески летают легкие кресла воздушной карусели с маленькими пассажирами, похожими на кузнечиков, цепи, которыми привязаны кресла, почти невидимы, и кажется, что человеческие кузнечики летают сами по себе, камера перемещается, в кадре опять девушка, оказывается, она наблюдала за каруселью, на которой только что летала, уже с земли. Она уходит, песня кончается.

Ну да, без той ошибки в переводе жизнь была бы такой, обычной, где воспарения совершаешь только будучи прикованным к центральной опоре, где мы окружены тучными зеваками, пожирающими гигантские рожки мороженного, где сладострастные гурии превратились в демократичных девушек, что сомнамбулически бродят по мегаполисам и никогда не видывали расшитых драгоценностями кушеток. Это очень простой месседж: не случись всего, что случилось с начала XXI века, была бы просто жизнь, сама возможность чего сегодня жителями значительной части земного шара воспринимается с недоверием и восторгом. Модернизм ведь таким и был всегда – сложноустроенный, настаивающий на своей автономности, он, в конце концов, говорит о приятии/неприятии жизни. Самый сложный роман прошлого века заканчивается «да», сказанным от всего сердца одной дублинской певичкой.