Своеобразным зеркалом цинизма власти становится культура аферизма и жульничества, расцветающая в тесном переплетении с государственными институтами. Внимание исследователей давно привлек феномен советского самозванства, который наиболее близко подходит к миру трикстеров. Одной из первых об этом писала Гольфо Алексопулос, за ней последовала Шейла Фитцпатрик с книгой «Сорвать маски! Идентичность и самозванство в России ХX века» (2005, русский перевод – 2011). А в 2023‑м вышла обстоятельная монография Олега Хлевнюка, посвященная одному из самых масштабных самозванцев сталинского периода («Корпорация самозванцев: Теневая экономика и коррупция в сталинском СССР»).

Многочисленные советские самозванцы, которые выдавали себя за «детей лейтенанта Шмидта», «братьев Луначарского» и просто «красных партизан» (а в послевоенные годы – Героев Советского Союза)175, фактически использовали систему социального неравенства и привилегий, созданную в СССР, поверх идеологии эгалитаризма:

Старые большевики и революционеры, герои Гражданской войны пользовались рядом привилегий: они имели право на первоочередное получение жилья, дополнительные пайки, доступ в закрытые магазины, а также вполне могли рассчитывать на персональную пенсию и хорошие перспективы продвижения по службе. <…> Авантюрист Сергей Месхи, перебравшийся в начале 1920‑х гг. с Кавказа в Москву, выдавал себя за «старого большевика», «героя Гражданской войны» и даже «27‑го бакинского комиссара». Благодаря этому он сделал весьма успешную карьеру, дослужившись в середине 1930‑х гг. до поста директора московского отделения «Интуриста», —

писала Ш. Фитцпатрик176.

Не меньшим успехом пользовались роли ревизоров всех мастей, особенно от партийных инстанций, офицеров ОГПУ/НКВД, ценных специалистов (инженеров) – все это реальные носители привилегий, и самозванцы, выдававшие себя за этих социальных персонажей, опирались на двусмысленность советской системы.

В культуре модерности авантюрист трансформируется в афериста, вбирающего в себя черты и плута, и самозванца, и собственно авантюриста. Американская исследовательница Гольфо Алексопулос в статье 1998 года «Портрет афериста как советского человека» рассказала о фантастической судьбе некоего Владимира Громова (Гриншпуна). С успехом выдававший себя за высококвалифицированного инженера по разным специальностям (не имея даже минимального технического образования), а иногда и высокого чина НКВД, подделывавший всевозможные документы, добывавший огромные суммы под свои хлестаковские проекты, а однажды даже получивший отдельную московскую квартиру (как инженер и красный партизан), Громов представляет собой нечто большее, чем обычный советский циник. В этом персонаже есть некий «избыток», сближающий его с трикстером. Громов не просто жульничает, он пародирует систему. Алексопулос подчеркивает, что методы Громова, чья деятельность приходится на первую пятилетку (1928–1934), имитируют методы советской власти в начале 1930‑х годов, в период быстрого укрепления сталинского единовластия:

Этот человек, не таясь, апроприировал театральный и гиперболический стиль, зеркально воспроизводящий размах «постановок» самого Сталина <…> В политической атмосфере ранних сталинских лет, характеризуемой театральностью, гиперболизмом и безоглядным высокомерием, лишенной всякой осторожности и самоограничения, этот поразительный аферист с раздутой идентичностью был советским человеком в самом глубоком, фундаментальном смысле177.

Особенно примечательно то, как Громов использовал доносы: еще до пика Большого террора он засыпал ими все инстанции, устраняя таким образом всех, кто стоял на пути его афер; обвиняя всех окружающих в некомпетентности и вредительстве, он представлял себя жертвой их интриг. Однако, как отмечает исследовательница, в случае Громова этот метод сработал против него самого: своими доносами он так настроил против себя всех, что получил смертный приговор. Впрочем, написав в тюрьме роман «Враг ли он народа?» и пьесу «Любовь и родина», он добился помилования и замены смертного приговора на десять лет лагерей; в ГУЛАГе его след потерялся.

Как и многие другие советские самозванцы, Громов не прячется и не таится, наоборот: он устраивает спектакли самозванства, как на воле, так и в тюрьме. Громов настолько вживается в роль, что, увлекаясь, вредит себе178. Собственно, последний «провал» Громова связан с тем, что, оказавшись на высоком посту в гостресте «Главрыба», он не сбегает с деньгами через несколько месяцев (как обычно делал), а начинает отстаивать правоту своих проектов и доказывать, что он действительно является тем, за кого себя выдает. При этом Громов воспроизводит тот «режим правды» (по выражению Фуко), на котором основана власть и который порождает показательные процессы, становящиеся регулярными начиная с 1928 года. Как отмечает Г. Алексопулос:

Наблюдатель на сталинских показательных процессах, слушая чудовищные обвинения, воспринимал их как невероятно преувеличенные и в то же время как возможные. Советские начальники, наверное, так же реагировали на спектакли Громова. Они могли одновременно относиться с глубокой подозрительностью к его преувеличенным самооправданиям и быть готовыми тем не менее принять их (789).

В этом контексте уже не кажутся исключительными такие феномены, как впервые описанная Н. Митрохиным179

реальная история так называемого Управления военного строительства (УВС), действовавшего в 1948–1952 годах на территории пяти советских республик. Оно занималось капитальным строительством (в том числе железных дорог) по заказам различных подразделений Министерства обороны и других государственных ведомств. УВС имело обширный штат сотрудников, отделения в столицах республик, охраняемые собственным вооруженным подразделением (в его руках находилось около 60 единиц оружия, в том числе пулеметы), многомиллионные счета в государственных банках (общая сумма договоров на выполнение работ составила 38,7 млн рублей), десятки автомобилей, экскаваторов, тракторов и другой строительной техники – и при том была полностью частной фирмой, основанной по подложным документам «сыном бывшего кулака, имевшего свою паровую мельницу» М. И. Павленко180.

История этого самозванства стала предметом большого исследования известного историка сталинизма Олега Хлевнюка. В книге «Корпорация самозванцев» он показывает, что эта жульническая корпорация могла существовать и процветать именно потому, что она в полной мере использовала нелегальные (взятки, приписки и искажения отчетности) и полулегальные (знакомства, связи, патрон-клиентские сети) механизмы, лежащие в основании «официального» советского социума и, в особенности, плановой экономики. Хлевнюк констатирует: «организация Павленко вполне органично вписывалась в реальную советскую социальную и экономическую среду. Методы и приемы работы УВС были вполне типичны и распространены»181. Поэтому сама организация Павленко, обнажая эти механизмы, фактически размывала границу между законным и незаконным. Более того, предприятие Павленко явственно демонстрировало, что разница между социалистической плановой экономикой и капиталистическим бизнесом весьма условна:

В общем, в описании Павленко его корпорация представала обычным капиталистическим предприятием, мимикрировавшим под социалистическое. <…> Нарушая советские законы, теневое предприятие Павленко действовало вполне успешно и выполняло общественно значимые полезные функции (300–301).

В этом случае социальная мимикрия – важнейший атрибут цинизма – распространяется на не конкретных людей или социальные роли, а на целые институции. Однако при этом даже цинические институции не представляют собой угрозы для власти. Как пишет К. Хигнет,

теневая экономика представляет собой довольно амбивалентную форму оппозиции, представляя собой в большей степени выражение экономического недовольства, чем целенаправленную политическую стратегию сопротивления политическому режиму182.