Немало написано о легендарных короткометражках Гайдая «Пес Барбос и необычный кросс» (1961) и «Самогонщики» (1962), где появляется трио Трус – Балбес – Бывалый (Г. Вицин – Ю. Никулин – Е. Моргунов). Эта троица засияет с новой силой в последней, давшей название всему фильму, новелле «Операции „Ы“» и фактически выйдет на первый план в «Кавказской пленнице». Несмотря на невероятную, иконическую популярность этих персонажей (они даже практически без изменений проникают в мультфильм «Бременские музыканты» и на пластинку «Происшествие в стране Мульти-Пульти», 1981), Гайдай явно тяготился ВиНикМором, и сценаристы Я. Костюковский и М. Слободской прибегали к различным ухищрениям, чтобы протащить троицу в очередной фильм.
Программный акцент на физическом действии, гэге, слэпстике и других чертах комедийного языка немого кино, восстанавливаемых Гайдаем443, делал какую бы то ни было попытку интерпретации этих персонажей излишней. Они воспринимались как легко узнаваемые фигуры, специально предназначенные для комедийных приключений. Их «прозвища» сбивали оптику, переводя внимание на карикатурно преувеличенные черты характера.
Однако костюмы и стиль поведения этих персонажей подчеркивают их социокультурные различия444. В «Псе Барбосе» сложился образ Труса, который сохраняется почти без изменений вплоть до «Кавказской пленницы» – он носит шляпу, галстук и парусиновый костюм, что однозначно интерпретируется как наряд опустившегося интеллигента, причем довоенной складки (о чем свидетельствует парусиновая пара). Герой Никулина одет в стандартную курточку на молнии (ее называли москвичкой или хулиганкой), которую носили старшеклассники и студенты в 1940–1950‑е годы. Инфантильность этого наряда подчеркивается тюбетейкой, характерной для образа до- и послевоенного подростка. Страннее всех одет Бывалый – Евгений Моргунов: под пиджаком он носит рубашку навыпуск, подпоясанную ремнем – стиль 1920–1930‑х годов, а на голове – надетая набекрень кепка-восьмиклинка, бандитский шик послевоенного десятилетия. Его усы щеточкой также отсылают скорее к довоенной, чем к послевоенной эпохе.
Рис. 8. Несвятая троица в фильме «Пес Барбос и необычный кросс». Режиссер и сценарист Л. Гайдай. Оператор К. Бровин
В «Самогонщиках» уже нет «исторического» разнобоя в костюмах персонажей, но зато акцентированы социальные различия. Шапка-пирожок у Вицина развивает образ интеллигента. Экстравагантность этому образу придает рыжая шуба, а кашне, надетое наподобие женского платка, окрашивает его чертами квира. У героя Моргунова круглая каракулевая шапка в комбинации с жилетом на меху и бурками (часть зимней униформы высшего командного состава в Красной армии) подчеркивает его начальственные черты. А лыжная шапка с помпоном, да еще перекошенная, плюс свитер без пальто или иной верхней одежды акцентируют деклассированность персонажа Никулина (рис. 9 и 10).
Рис. 9 и 10. Троица в фильме «Операция „Ы“, или Новые приключения Шурика». Режиссер Л. Гайдай. Сценарий: Я. Костюковский, М. Слободской, Л. Гайдай. Оператор К. Бровин
В «Операции „Ы“» костюмы героев остаются почти такими же, как в «Самогонщиках». Только у Бывалого каракулевая шапка дополняется двубортным пальто с каракулевым же воротником, а Балбес надевает поверх свитера (правда, другого) клетчатую куртку на молнии. Начальственные бурки Бывалого «рифмуются» с инвалидной машиной, на которой ездит вся команда, – получение такой машины и для реальных инвалидов требовало связей, а для такого здоровяка, как Бывалый, она предполагала блат невероятного уровня. В «Кавказской пленнице» остаются только самоцитатные отсылки к уже сложившимся образам героев: шляпа с галстуком и парусиновый костюм у Труса, тюбетейка у Балбеса, старая, но когда-то роскошная машина у Бывалого.
Обратим также внимание на то, что, как положено советским трикстерам-злодеям, эти персонажи постоянно балансируют на грани закона, чем демонстрируют такие трикстерские качества, как трансгрессивность и лиминальность. Последняя, впрочем, также усугубляется их склонностью к алкоголю. В «Псе Барбосе» они используют нелегальный динамит для ловли рыбы – то есть занимаются браконьерством. В «Самогонщиках» они, само собой, варят самогон, чем подрывают государственную монополию на производство и продажу алкоголя. В «Операции „Ы“» их локусом становится колхозный рынок – своеобразная зона исключенности из официальной экономики (достаточно вспомнить знаменитую сцену с редактором партийной газеты, попавшим на барахолку, в «Чонкине» Войновича). Здесь герои торгуют «живопи́сью» на клеенке, кошками-копилками и петушками на палочках; здесь же их нанимает для псевдоналета проворовавшийся директор базы. В «Кавказской пленнице» они также зарабатывают деньги вне государственных организаций, разворачивая (по блату) сверхпопулярную школу твиста. Тут их нанимателем становится куда более высокий начальник – хозяин целого кавказского района товарищ Саахов (В. Этуш).
О чем говорят все эти детали, которые тогдашний зритель принимал как естественные? В первую очередь, о гибридности этого коллективного персонажа. В нем не только сплетаются отсылки к разным историческим периодам, но, что более важно, три героя воспринимаются как представители разных социальных групп – интеллигенции, «начальства» и деклассированной молодежи. Где и каким образом могли встретиться и сплотиться в единый «коллектив» эти три персонажа? «Блатная» песня «Постой, паровоз», которую поет Балбес в «Операции „Ы“», обращение «придурок» к Трусу в «Кавказской пленнице» и другие детали, как отмечалось критиками (А. Прохоров, Е. Прохорова), вводят в обрисовку этих персонажей тюремный колорит. С известной долей условности – вполне, впрочем, совместимой с конвенциями комедий Гайдая – можно предположить, что они встретились и познакомились в тюрьме или лагере. Более того, за каждым из них угадывается соответствующая «статья» – «бытовая» (то есть экономическая) у Бывалого, мелкий криминал у Балбеса и политическая у интеллигентного Труса. Разнобой в их костюмах также соотносим со временем посадки: начало 1930‑х – у Бывалого, вторая половина того же десятилетия – у Труса, 1950‑е – у Балбеса. Иными словами, в этом гибридном персонаже можно увидеть выходца из ГУЛАГа. Так реализуется у Гайдая трикстерская лиминальность: ей придается социальное значение, не акцентированное, но достаточно отчетливое для внимательного зрителя.
Гулаговское прошлое объясняет «свободные промыслы» персонажей не только социологически (сломанные жизни), но и социокультурно. Если трикстер воплощает сценарии самореализации, альтернативные советской модели, то неудивительно, что герои, пытавшиеся их реализовать, оказываются в ГУЛАГе. Однако возможна и иная интерпретация, если смотреть на троицу социологически: ГУЛАГ, связавший проворовавшегося начальника (Бывалый), мелкого хулигана либо воришку (Балбес) и интеллигента (Трус), сам является источником альтернативной социальности, и именно эта общая почва подталкивает героев к бегству от государства в область «серой» экономики, полузапретного частного предпринимательства и самодеятельного капитализма. Лиминальное положение всей этой области по отношению к официальной власти, являющееся предметом многих современных исследований445, выявлено Гайдаем с комической прямотой – именно к этим персонажам прибегает власть, когда пытается скрыть собственные преступления («все уже украдено»).
Именно эти герои приобретают значение трикстеров-при-власти. С точки зрения нашей культурной феноменологии цинизма наиболее значительное открытие Гайдая состоит в демократизации трикстера-при-власти: из элитарного персонажа он превращается в массового типа, и в этом, вероятно, проявляется трансформация советского общества после сталинизма.
Обычно советский трикстер-при-власти принадлежит к социальной элите: достаточно вспомнить Ленина – Бориса Щукина в фильмах Михаила Ромма «Ленин в Октябре» и «Ленин в 1918 году» или же выразительных персонажей Евгения Шварца – Цезаря Борджиа и Джули Джули («Тень»), Бургомистра («Дракон»), Мачеху («Золушка»), Бабу-ягу («Два клена»), Короля и Министра-Администратора («Обыкновенное чудо»). У Гайдая впервые размываются социальные границы этой категории, и, вместо того чтобы быть маркером социальной элиты, она применяется к «массовым» персонажам и даже к бывшим жертвам системы. Троица, если воспринимать ее как трикстеров-при-власти, во-первых, выступает как язвительная карикатура на саму власть, состоящую из вора, люмпена и опустившегося интеллигента и использующую для достижения своих целей клевету и психиатрическое насилие, похищение людей и имитацию ограбления. Во-вторых, эти персонажи зримо символизируют гибридное существо современной им модели власти, в которой соединяются легальное и нелегальное, где торжествует «серая экономика» и где частная выгода давно слилась с государственным заказом.
Троица оттеняет образ власти, который Гайдай не упускает из виду. Елена Прохорова справедливо отмечает сфокусированность трех классических фильмов Гайдая на фигурах власти:
…три лучших фильма помещают на первый план и исследуют эмблематическую для русской культуры фигуру тирана. Товарищ Саахов в «Кавказской пленнице», управдомша в «Бриллиантовой руке» и два Ивана (Иван Грозный и управдом Бунша) в «Иване Васильевиче» – вот вклад в разоблачение природы российской/советской власти, ее двусмысленности, грубости и пренебрежения как законом, так и индивидуальной жизнью446.
Рис. 11. Товарищ Саахов (В. Этуш) как Сталин сегодня. Режиссер Л. Гайдай. Сценарий: Я. Костюковский, М. Слободской, Л. Гайдай. Оператор К. Бровин
Однако важно заметить, что тираны и тирания – само собой, предполагающие Сталина и сталинизм в качестве «означаемых» – у Гайдая неизменно отмечены печатью гибридности. В «Кавказской пленнице» товарищ Саахов хоть и щеголяет в светлом френче сталинского покроя, но совсем не по-сталински игриво засучивает рукав на три четверти (рис. 11), а когда надевает шляпу, то выглядит в точности как Хрущев (рис. 12). В «Бриллиантовой руке» параноидальный сюжет сталинской эпохи о ловле шпионов и вредителей замаскирован под пародию на западную бондиану (в сущности, известную советскому зрителю только понаслышке) и украшен яркими деталями идеального «оттепельного» стиля в одежде, интерьерах, музыке и танцах. В «Иване Васильевиче» гибридизация современности и сталинского наследия – прозрачно замещенного Иваном Грозным из фильма Эйзенштейна – вообще вынесена на передний план и сюжетно мотивирована.
Рис. 12. Товарищ Саахов и Н. С. Хрущев в одинаковых шляпах
Наиболее органично в гибридной реальности чувствует себя трикстер, естественно сочетающий в себе несовместимые характеристики и легко перестраивающийся в зависимости от ситуации. В этом и состоит значение троицы «злодеев», которые, подобно Остапу Бендеру (да и любому трикстеру), неизменно терпят поражение и неизменно возвращаются в новой итерации. На суде, завершающем «Кавказскую пленницу», товарищ Саахов, получивший заряд соли в задницу, вынужден стоять, а троица весело над ним смеется. Им всё нипочем. Парадоксальным образом именно поражения лучше всего подтверждают их неуязвимость.