В силу обнаружившегося различия Сандро оказывается кривым зеркалом Сталина, или, скорее, наоборот: он видит в Сталине собственное отражение в кривом зеркале. Сама «кривизна» этого зеркала или то, что Хоми Баба называет «избыточным сдвигом» (the excess of slippage), обладает критическим потенциалом:

избыточность и смещение – результаты двойственности мимикрии (почти полного, но не полного сходства) – не просто «нарушают целостность» дискурса, но создают неопределенность…441

Это наблюдение представляется особенно точным, если искать в «Пирах Валтасара» динамику отношений колониального субъекта с имперской властью.

Через мимикрию имперской власти колониальный субалтерн Сандро не только обретает власть – впрочем, чреватую многими опасностями, – но и раскрывает «микрополитику власти» (С. Ушакин), а через этот анализ находит самостоятельную критическую позицию, которую до поры до времени ни с кем не разделяет. Однако Искандер показывает, как мимикрия Сандро превращается в издевку, как преклонение порождает отвращение и дистанцирование от власти, как рождается политическая агентность колониального субалтерна.

Сандро хоть и принимает условия сталинского маскарада, но не подчиняется им полностью («почти полностью, но не полностью»). Сандро притворяется незрячим, когда в коленопреклоненном прыжке к ногам Сталина закрывает себе лицо, но на самом деле он единственный (кроме Сталина) зрячий на этом пиру442. Сандро замечает все, начиная от сухорукости Сталина и сходства жирного блеска его сапог с блеском его глаз, вплоть до того, как целенаправленно Сталин подставляет Лакобу под удар могущественных врагов, как мелочно мстит он каждому (Берии, Ворошилову, Калинину, безымянному секретарю райкома) за малейшее неточное, недостаточно униженное движение. В этом смысле Сандро соразмерен Сталину, и только благодаря этой зоркости ему удается сохранить жизнь и достоинство.

В контексте названия рассказа видно, что именно шут, пройдоха и опытный тамада Сандро (обладающий профессиональной способностью на глаз определять точное количество выпитых бокалов) выступает в роли пророка Даниила, сумевшего разгадать зловещий смысл огненных знаков, загоревшихся на стенах дворца во время царского пира.

Почему именно Сандро способен распознать подлинное лицо тирана? Дело, вероятно, в том, что, как следует из логики рассказа, Сталин всех своих «соратников» превращает в шутов, развлекающих его своим соперничеством и своими страданиями. (Этот мотив явно роднит новеллу Искандера с анекдотами о «магии» сталинской власти, которые обсуждались в предыдущей главе.) В сущности, рядом с этим режиссером власти можно было выжить, только будучи шутом. (Хотя некоторых – таких, как Лакоба, – и это не спасает.)

Способность Сандро к перевоплощениям оказывается источником спасительной мудрости в тот момент, когда карнавальная народная традиция превращена в маскарадную, а сам он занял место придворного шута. Предлагаемые режимом маски не уничтожают его лицо, так как игра разнообразными масками и составляет его трикстерскую натуру. То, что для других оказывается трагедией, становится причиной мучительного отказа от всего самого дорогого и значимого, что заставляет безуспешно ломать себя в угоду времени и власти, – все это дядя Сандро превращает в театральное представление без занавеса и кулис и благодаря этому спасает и себя, и тот народный дух, который его взрастил. Это может показаться проповедью конформизма, но на самом деле ею не является. Ведь Сандро не подчиняется сталинской власти, он ее отражает —кривым зеркалом шутовства.

Завершается рассказ торжеством неопределенности – в точности как и предсказывает Хоми Баба, видящий в неопределенности главную силу постколониальной мимикрии. Сандро размышляет о том, что было бы, скажи он вовремя отцу о встрече с убийцей и грабителем:

При этом дядя Сандро глядел на собеседника своими большими глазами с мистическим оттенком. По взгляду его можно было понять, что, скажи он вовремя отцу о человеке, который прошел по нижнечегемской дороге, вся мировая история пошла бы другим, во всяком случае не нижнечегемским путем.

И все-таки по взгляду его нельзя было точно определить, то ли он жалеет о своем давнем молчании, то ли ждет награды от не слишком благодарных потомков. Скорее всего по взгляду его можно было сказать, что он, жалея, что не сказал, не прочь получить награду (1: 293).

Неопределенность касается не оценки исторической роли или личности Сталина – тут ни у Сандро, ни у его создателя нет никаких сомнений, – а, скорее всего, мессианского обещания. Мессия, как известно, радикально сдвигает ход истории и, по сути дела, предполагает выход из истории в иное измерение.

То, что Сандро узнал Сталина, однозначно лишает «гения всех времен и народов» его мессианского статуса: от мессии ожидается спасение, а не убийство. Однако Сандро верит в то, что он сам изменил ход истории – и спас свой народ от уничтожения. То есть выступает в роли мессии (хоть ему никто и не верит).

У абхазцев и Сандро перед глазами горькие примеры народов, жестоко наказанных Сталиным за реальную или мнимую «нелояльность», то есть за сопротивление имперской власти – прежде всего черноморских греков, веками живших на земле Колхиды и сосланных в далекий Казахстан. Сандро приписывает именно себе спасение абхазцев от подобной кары. Примечательна в этом отношении история Сандро о том, как он в третий раз встретился со Сталиным (в новелле «Дядя Сандро и его любимец»), на этот раз выступая в качестве псевдорыбака. Христианские ассоциации, окружающие этот сюжет, очевидны. Однако, конечно, мессианский сюжет представлен Искандером в сниженном, ироническом и даже гротескном виде. Отсюда – его неопределенность.

Дядю Сандро обучили глушить рыбу динамитом (то есть браконьерствовать), что он и делает в послевоенную пору для развлечения Сталина. При этом Сандро заходит в закатанных кальсонах в ледяную воду, чтобы достать рыбу, а Сталин дарит ему собственные кальсоны:

Дядя Сандро взял в руки кальсоны, подивился их пушиной легкости и, забыв поблагодарить удалившегося охранника, стал их надевать, чувствуя необыкновенную легкость и теплоту шерсти.

– Можете думать, что хотите, но в эту минуту решилась судьба абхазцев, – вдруг сказал дядя Сандро и оглядел притихшие столы.

<…>

– Вы знаете, конечно, что нас собирались выселить из Абхазии, как выселили многие другие народы? – сказал дядя Сандро, важно оглядывая столы.

– Говорят, правда, – раздалось со всех сторон.

<…>

– Через этот подарок, – сказал дядя Сандро… – он хотел показать, что выселение абхазцев отменяет… То ли я ему сильно понравился… то ли еще что. Прямо он не мог сказать, а так дал понять: живите спокойно, я вас трогать не буду (1: 386–387).

Казалось бы, символическая экономика этой встречи Сандро со Сталиным подобна «Пирам Валтасара» (сам Сандро прямо устанавливает связь между этими двумя новеллами): возвышение в обмен на унижение. Но здесь никак не проявляется субъектность Сандро – ни в его оценках, ни в его словах или действиях. Здесь он выступает в роли послушного слуги власти, радующегося подарку с барского… плеча. Возможно, поэтому версия Сандро о том, что именно эта встреча решила судьбу абхазского народа, отвергается его собеседниками (то есть самим абхазским народом):

– Это ты, Сандро, перехватил, – сказал скептик, – он мог и кальсоны подарить, и выслать.

– Точно, – добавил кто-то, – буйвол сам пашет и сам топчет! <…>

Не вполне довольный тем, что его догадку никто не поддержал, дядя Сандро двинулся дальше, постепенно оживляясь в процессе рассказа (1: 387; курсив мой. – М. Л.).

Таким образом, речь идет об узком и едва ли возможном проходе между бунтом (ведущим к физическому уничтожению народа) и покорностью (отнимающей у народа и человека достоинство). Именно этот, хитрый и лукавый путь и предлагает Сандро в качестве мессианского спасения.

Искандер явно предпочитает лукавство Сандро не только рабской покорности, но и императивному требованию героизма от всех и каждого, хотя и понимает, что вариант Сандро достаточно уникален. Повествователь, альтер эго автора, явно не готов быть последователем Сандро в жизни. Однако в своем стиле он (как замечено выше) с готовностью следует урокам трикстера. Параллелизм между трикстерством и искусством вообще важен для Искандера. Победа Сандро над тиранией неповторима, как неповторимо художественное произведение: бесконечные байки Сандро, неизменно отмеченные «коварной уклончивостью», – вот главный документ трикстерского торжества над зловещим маскарадом истории.