В одном из самых идиллических рассказов цикла «Большой день большого дома» запечатлена, как фотография, такая мизансцена: отец Сандро и его братья в поте лица трудятся в поле, младшая сестра нянчит племянника, женщины готовят обед, а Сандро развлекается бессмысленной беседой с никому – и ему самому тоже – не известным гостем якобы в ожидании геологов. В народном мире Чегема есть стожильные труженики (Хабуг) и хитроумные мудрецы (Кязым), есть недотепы и неудачники (Махаз, Кунта), романтики (Чунка), стоики (Харлампо) и изгои (Адамыр, Нури, Омар), есть даже свой Дон Жуан (Марат) и своя чегемская Кармен. Чем ближе к современности, тем больше Чегем отмечен знаками упадка и смерти: умерли Хабуг, Колчерукий, мама рассказчика. Погиб на фронте «чегемский пушкинист» Чунка, под тяжестью «целой горы безмерной подлости и жестокости» погасли глаза и улыбка Тали – «чуда Чегема». Сгинули в ссылке Харлампо и Деспина (виновные в том, что родились греками). Чегемцы перестали воспринимать свое село как собственный дом, а свою землю как собственную землю, рухнул священный орех, который не могли спалить ни молния, ни ретивые комсомольцы; разрушился Большой Дом. Все это знаки разрушения, принесенного советской модерностью. Разрушения того самого традиционного (домодерного) уклада, связь с которым, казалось бы, воплощает дядя Сандро.

Но самого Сандро эти разрушения почему-то не затронули. Он неувядаем, как сама жизнь:

Розовое прозрачное лицо его светилось почти непристойным для его возраста младенческим здоровьем. Каждый раз, когда он приподнимал голову, на его породистой шее появлялась жировая складка. Но это была не та тяжелая заматерелая складка, какая бывает у престарелых обжор. Нет, это была легкая, почти прозрачная складка, я бы сказал, высококалорийного жира, которую откладывает очень здоровый организм, без особых усилий справляясь со своими обычными функциями. <…> Одним словом, это был красивый старик с благородным, почти монетным профилем, если, конечно, монетный профиль может быть благородным, с холодноватыми, чуть навыкате голубыми глазами. В его лице уживался благостный дух византийской извращенности с выражением риторической свирепости престарелого льва (1: 24).

Веселый конформист дядя Сандро оказывается «любимцем самой жизни», поскольку отлично понимает теневые механизмы всех исторических периодов («…все кушают. Идеология тоже кушать хочет» – 2: 597), и поэтому ему неизменно удается «простодушное осуществление фантастических планов» (1: 629). Учитывая принципиальную имморальность трикстера, Искандер последовательно избегает каких-либо этических оценок по отношению к Сандро: по логике книги, даже самые подозрительные его поступки неуловимо связаны с самосохранением народа.

Сандро – трикстер особого рода. Не случайно рядом с ним автор ставит двух других трикстеров. С одной стороны, ровесник Сандро Колчерукий – безжалостный острослов, он клокочет от ярости и не может удержаться от язвительной шутки, даже когда ему угрожает прямая опасность. Именно из‑за неспособности остановиться он и получает пулю в руку от оскорбленного его шутками князя. Рассказывая о проделках Колчерукого, далеко не всегда безобидных, Искандер заканчивает историю его жизни возвышенным образом веселой смерти. Колчерукому разыгрывает свою последнюю шутку над другом-соперником уже после смерти, на собственных похоронах, когда Сандро не удается выполнить обещание, данное Колчерукому перед смертью, и перескочить на коне через его гроб:

…среди провожающих раздался такой взрыв хохота, который не то что на похоронах, на свадьбе не услышишь.

Хохот был такой, что секретарь сельсовета, услышав его в сельсовете, говорят, выронил печать и воскликнул:

– Клянусь честью, если Колчерукий в последний момент не выскочил из гроба! (1: 797)

Вечный бунтарь, Колчерукий восхищает повествователя тем, что

всю жизнь украшал землю весельем и трудом, а в последние десять лет, можно сказать, добрался и до своей могилы и ее заставил плодоносить, собирая с нее, как говорят, неплохой урожай персиков (1: 797).

С другой стороны, рядом с Сандро находится его племянник, хитроумный трикстер-при-власти Тенгиз. Если Колчерукого даже дядя Сандро побаивается из‑за его острословия, то Тенгиз неизменно сопровождается определением «любимец дяди Сандро». Действительно, Тенгиз, в отличие от повествователя, может выполнить любую просьбу Сандро, связанную с властями. Сам Тенгиз в 1930‑е годы, в разгар террора, работает водителем в НКВД. Затем, уже в хрущевскую оттепель, он становится автоинспектором. Повествователь наблюдает, как Тенгиз использует эту скромную должность: он не только получает взятки от бизнесменов «черного рынка», но и просто выбивает их силой из непокорных, ведет себя как настоящий хищник, нацеленный на коррупцию.

Сандро – не бунтарь, как Колчерукий. Но он отличается и от Тенгиза. Его близость к власти достигает максимума, когда он танцует перед Сталиным и другими членами Политбюро (см. ниже). Ни в одной ситуации Сандро не участвует вполне серьезно, он всегда сохраняет театральную дистанцию: он всегда играет предложенную ему обстоятельствами роль («немного оперная фигура»), но никогда не растворяется в ней полностью, «с оправдательной усмешкой» кивая «на тайное шутовство самой жизни» (1: 34).

Характерно, что и стиль самого Искандера, как бы заражаясь от дяди Сандро, постоянно обнаруживает черты «коварной уклончивости» (1: 236), а точнее, намеренной двусмысленности, возникающей в результате комического сопряжения противоположных значений в пределах одного периода или даже одного словосочетания:

Его могли убить во время Гражданской войны с меньшевиками, если б он в ней принимал участие. Более того, его могли убить, даже если б он в ней не принимал участия;

…был такой голос, что, если в темноте неожиданно крикнуть, всадник иногда падал с коня, хотя иногда и не падал;

легкий, благопристойный, однако и ненавязчивый траур;

Глуповатый, но правительство любит.

Как показала Марина Каневская, стиль Искандера характеризуется двумя структурными принципами:

(1) избыточная «ветвистость» (модулярность) повествования, которое стремится охватить то, что не относится к фабуле, (2) избыточное многословие, относящее к описанию невербального, что производит парадоксальный эффект. Первая черта обнажает тщетность попыток охватить диалогическую сложность даже простейшего момента повседневной жизни с помощью риторически организованного дискурса; а вторая акцентирует тщетность усилий, направленных на выражение невербальных феноменов с помощью рационального высказывания427.

Такие стилевые структуры одновременно имитируют эпическую объективность и пародируют ее, порождая эффект неустойчивой, ускользающей почвы.