Конечно, в дилогии есть персонажи, которые сознательно выдают себя не за тех, кем они являются. В «Двенадцати стульях» под эту категорию попадают Полесов, маскирующий кипучей деятельностью абсолютное ничегонеделание; Эллочка, притворяющаяся светской львицей; бывший предводитель дворянства Воробьянинов, скрывающий аристократическое прошлое под должностью письмоводителя. Но особенно много таких персонажей в «Золотом теленке». Ведь даже название этого романа указывает на самозванство: что такое библейский золотой телец, если не самозваный заместитель Бога?

В сущности, этот роман представляет собой парад самозванцев278. Начинается он с явления троих сыновей лейтенанта Шмидта – Балаганова, Остапа и Паниковского, за которыми встает целая корпорация:

Кворум был велик – у лейтенанта Шмидта оказалось тридцать сыновей в возрасте от восемнадцати до пятидесяти двух лет и четыре дочки… (2: 21)

А за ними вырисовывается еще более масштабное шествие самозванцев:

По всей стране, вымогая и клянча, передвигаются фальшивые внуки Карла Маркса, несуществующие племянники Фридриха Энгельса, братья Луначарского, кузины Клары Цеткин или на худой конец потомки знаменитого анархиста князя Кропоткина (2: 20).

Как отмечала Ш. Фитцпатрик,

1920–1930‑е гг. стали благодатной порой для аферистов и самозванцев всех мастей (в особенности перед всеобщей паспортизацией); характерным типом мошенника в СССР был жулик, выступающий в роли официального лица и с устрашающей беглостью изъясняющийся на «советском» языке, который многим простым людям еще только предстояло усвоить279.

Однако масштаб самозванства в «Золотом теленке» превышает то, что описывает Фитцпатрик и над чем сами Ильф и Петров смеялись в «Двенадцати стульях», когда изображали бывшего предводителя дворянства или незадачливого священника. Бухгалтер Берлага, Корейко, Васисуалий Лоханкин, целая организация «Рога и копыта» и, конечно, сам Остап Бендер представляют самозванство как спектр разнообразных отношений с советской властью280.

Пародийно «архаичным» самозванцем является Васисуалий Лоханкин, недоучка, изгнанный из пятого класса гимназии, вообразивший себя вождем внутренней эмиграции и голосом русской интеллигенции. Символическая власть, присвоенная Лоханкиным, сводится к набору жестов: «голодовка», пятистопный ямб (традиционный размер поэтической трагедии), которым он высказывает претензии жене, и, наконец, публичная порка, которую он претерпевает, оправдывая ее «великой сермяжной правдой», говорящей «устами простого мужика Митрича» (2: 128), – всё это тропы интеллигентской либеральной мифологии. Как известно, этот персонаж вызвал гнев Н. Я. Мандельштам, увидевшей в нем насмешку над реальными страданиями интеллигенции281. Ей возражал Яков Лурье в книге «Край непуганых идиотов», вышедшей в Париже в 1984 году. По его мнению,

[б]лижайшая параллель Лоханкину – это, конечно, «кающиеся интеллигенты» 1929–1930 гг., не только усматривавшие глубокий смысл во всем происходящем, но выступавшие при этом от имени самой интеллигенции – с пафосом и самобичеванием. Такой была в те годы позиция Леонова, Эренбурга, Олеши282.

Думается, обе интерпретации этого персонажа имеют под собой основания. Двусмысленность характерна и для других случаев самозванства в романе: все они одновременно поддерживают и подрывают властную идеологию.

Самозванцем, конечно, является и бухгалтер Берлага: скрываясь от политической «чистки», он выдает себя за вице-короля Индии. То, что кажется традиционным проявлением самозванства, оказывается его инверсией – вместо того чтобы претендовать на власть, Берлага претендует на безвластие: он выдает себя за безумца, за нового Поприщина. В сумасшедшем доме он встречает самозванцев того же рода:

При виде посетителей больные проявили необыкновенную активность. Толстый мужчина скатился с кровати, быстро встал на четвереньки и, высоко подняв обтянутый, как мандолина, зад, принялся отрывисто лаять и разгребать паркет задними лапами в больничных туфлях. Другой завернулся в одеяло и начал выкрикивать: «И ты, Брут, продался большевикам!» Этот человек, несомненно, воображал себя Каем Юлием Цезарем. Иногда, впрочем, в его взбаламученной голове соскакивал какой-то рычажок, и он, путая, кричал: «Я Генрих Юлий Циммерман!»

– Уйдите! Я голая! – закричал третий. – Не смотрите на меня. Мне стыдно. Я голая женщина.

Между тем он был одет и был мужчина с усами (2: 157).

Общество самозваных сумасшедших, скрывающихся таким образом от властей, является пародийной утопией, где «можно все»:

– В Советской России, – говорил он, драпируясь в одеяло, – сумасшедший дом – это единственное место, где может жить нормальный человек. Все остальное – это сверхбедлам. Нет, с большевиками я жить не могу. Уж лучше поживу здесь, рядом с обыкновенными сумасшедшими. Эти, по крайней мере, не строят социализма. Потом здесь кормят. А там, в ихнем бедламе, надо работать. Но я на ихний социализм работать не буду. Здесь у меня, наконец, есть личная свобода. Свобода совести. Свобода слова (2: 160).

Как отмечает Ю. К. Щеглов, этот эпизод перекликается с воспоминаниями Швейка об идиллической свободе в сумасшедшем доме (2: 512), а также «в какой-то мере является ироническим эхом историй о революционерах, прятавшихся в психбольнице от преследований и ареста» (2: 509). Революционные мечты о свободе слова, совести и личности, таким образом, не только находят место в клинике для душевнобольных, но и служат – недолговременным – укрытием для бегства от власти, что указывает на парадоксальный характер такого самозванства. Ведь самозванец традиционно присваивает власть, самозваные же «сумасшедшие» присваивают утопию и прячутся в ней от власти.

Подобен Берлаге Паниковский, когда выдает себя за слепого. Его утопия – потерянный рай дореволюционного прошлого:

– Вот этими очками, – сказал он со вздохом, – я кормился много лет. Я выходил в очках и с палочкой на Крещатик и просил какого-нибудь господина почище помочь бедному слепому перейти улицу. Господин брал меня под руку и вел. На другом тротуаре у него уже не хватало часов, если у него были часы, или бумажника. Некоторые носили с собой бумажники.

– Почему же вы бросили это дело? – спросил Балаганов оживившись.

– Революция, – ответил бывший слепой. – Раньше я платил городовому на углу Крещатика и Прорезной пять рублей в месяц, и меня никто не трогал. Городовой следил даже, чтобы меня не обижали. Хороший был человек! Фамилия ему была Небаба, Семен Васильевич. Я его недавно встретил. Он теперь музыкальный критик (2: 111).

В «Золотом теленке» появляется и специфически советский тип самозванства, когда персонаж, в соответствии с эгалитарными лозунгами советского режима, выдает себя за представителя более «демократического» слоя, чем тот, к которому он принадлежит на самом деле. «Александр Дмитриевич Суховейко – в прошлом камергер двора его императорского величества, которого в квартире звали просто Митричем» (2: 126), выдает себя за малограмотного пролетария («простой мужик Митрич»):

– Что еще за параллель такая, – смутно отзывался Митрич. – Может, такой никакой параллели и вовсе нету. Этого мы не знаем. В гимназиях не обучались.

Митрич говорил сущую правду. В гимназии он не обучался. Он окончил Пажеский корпус (2: 127).

Но наиболее яркий и сложный пример самозванства этого типа представляет собой Александр Иванович Корейко – антагонист и во многом двойник Бендера. Недаром в финале «Золотого теленка» Александр Иванович и Остап Ибрагимович путешествуют, как два странствующих шейха. Корейко не уступает Остапу в изощренности трюков и в артистизме: крупномасштабные аферы он проворачивает с «честной советской улыбкой»; показательно и соревнование двух самозванцев в сцене первого визита Остапа к Корейко.

Самозванство Корейко также основано на «понижении ставок» – он настолько успешно выдает себя за «скромного советского мышонка», что сначала Остап не узнает подпольного миллионера в группе геркулесовцев, а затем упускает его в толпе противогазных харь (глава 23). Правда, в отличие от кухарки, которая, в соответствии с большевистским лозунгом, должна управлять Советским государством, Корейко обладает реальной экономической властью.

Как Фунту не знать «Геркулеса», если последние четыре отсидки были связаны непосредственно с этим учреждением! Вокруг «Геркулеса» кормилось несколько частных акционерных обществ. Было, например, общество «Интенсивник». Председателем был приглашен Фунт. «Интенсивник» получил от «Геркулеса» большой аванс на заготовку чего-то лесного – зицпредседатель не обязан знать, чего именно. И сейчас же лопнул. Кто-то загреб деньгу, а Фунт сел на полгода. После «Интенсивника» образовалось товарищество на вере «Трудовой кедр» – разумеется, под председательством благообразного Фунта. Разумеется, аванс в «Геркулесе» на поставку выдержанного кедра. Разумеется, неожиданный крах, кто-то разбогател, а Фунт отрабатывает председательскую ставку – сидит. Потом «Пилопомощь» – «Геркулес» – аванс – крах – кто-то загреб – отсидка. И снова: аванс – «Геркулес» – «Южный лесорубник» – для Фунта отсидка – кому-то куш.

– Кому же? – допытывался Остап, расхаживая вокруг старика. – Кто фактически руководил? (2: 150)

Ответ на вопрос Бендера очевиден, хотя и неизвестен Фунту: этот фактический руководитель всех операций – Корейко. Корейко тайно управляет «Геркулесом» как гарантом, помогающим предприятиям-однодневкам получать государственные кредиты. Перед нами крупный экономический воротила, обладатель многомиллионного состояния, сколоченного исключительно за годы советской власти, титан теневой экономики, остающийся скрытым за фасадом бессмысленного советского учреждения. Рядом с Корейко самозванцем выглядит директор «Геркулеса» Полыхаев, а его комическим двойником, в свою очередь, является зицпредседатель Фунт.

Таким образом, самозванство Корейко представляет собой полную инверсию традиционной модели: вместо того чтобы претендовать на власть, не имея на нее прав, этот персонаж притворяется безвластным, на самом деле обладая огромной властью. Правда, обладая этой властью, он не может позволить себе сводить девушку в кино, хотя в кармане у него лежит «десять тысяч рублей бумажками, достоинством по двадцать пять червонцев каждая» (2: 95). Потому что таким образом он нарушит конспирацию.

Ко всем этим персонажам в полной мере подходят характеристики самозванства, приводимые выше:

Внутренняя раздвоенность фигуры самозванца открывает возможность снять и еще ряд оппозиций – власти и социума, государства и общества, самодержавия и рабства <…> самозванец являет собой относительность обеих позиций283.

Если Корейко воплощает неразделимость экономической власти и безвластия, а Берлага и «слепой» Паниковский демонстрируют невозможность разделить утопию и безумие / мнимую слепоту, то Лоханкин, как видно по критическим реакциям, снимает оппозицию между сопротивлением и конформизмом. В известной степени метасамозванством является пример детей лейтенанта Шмидта: в нем снимается оппозиция между «старым» и «новым» – между традиционным самозванством (династические права на трон) и новым (наследники революционеров).

Однако никто из этих персонажей не является трикстером. Даже Корейко – при всей своей изощренности, в отличие от Остапа, Корейко «знал только две роли: служащего и подпольного миллионера. Третьей он не знал» (2: 93)284.

Остап также выступает как самозванец. Он не только самозваный сын лейтенанта Шмидта, но и самозваный лидер автопробега, а также самозваный «жрец (знаменитый бомбейский брамин – йог) – сын Крепыша – Любимец Рабиндраната Тагора Иоканаан Марусидзе» (2: 60). Остап несколько раз выступает в роли милиционера и – молчаливо – выдает себя за следователя, когда допрашивает «геркулесовцев». Самозваной является и его организация – «Рога и копыта». Остап, в отличие от других персонажей, легко меняет свои роли, он не зависит от них, а использует их ситуативно (а некоторые и вовсе не использует, держа про запас, – как роль жреца). В этом смысле он, конечно, гиперформативен, чем и возвышается над другими самозванцами.

Все эти роли объединены одним – они воплощают власть: политическую, технологическую, административную и, конечно, символическую. Но во всех случаях Остап убеждает и убеждается в том, что власть равняется спектаклю власти. Именно в разыгрывании спектаклей власти ему нет равных:

– …Машину, которая идет в голове пробега, нужно украсить хотя бы одним лозунгом, – сказал Остап.

И на длинной полоске желтоватой бязи, извлеченной из того же саквояжа, он вывел печатными буквами коричневую надпись:

АВТОПРОБЕГОМ – ПО БЕЗДОРОЖЬЮ И РАЗГИЛЬДЯЙСТВУ!

Плакат укрепили над автомобилем на двух хворостинах. Как только машина тронулась, плакат выгнулся под напором ветра и приобрел настолько лихой вид, что не могло быть больше сомнений в необходимости грохнуть автопробегом по бездорожью, разгильдяйству, а заодно, может быть, даже и по бюрократизму. Пассажиры «Антилопы» приосанились. <…> Сам командор весело щурился и задирал спутников (2: 60).

Остап призвал граждан к спокойствию, вынул из кармана записную книжку и, посмотрев на Паниковского, властно произнес:

– Попрошу свидетелей указать фамилии и адреса. Свидетели, записывайтесь!

Казалось бы, граждане, проявившие такую активность в поимке Паниковского, не замедлят уличить преступника своими показаниями. На самом же деле при слове «свидетели» все правдолюбцы поскучнели, глупо засуетились и стали пятиться. В толпе образовались промоины и воронки. Она разваливалась на глазах.

– Где же свидетели? – повторил Остап.

Началась паника. Работая локтями, свидетели выбирались прочь, и в минуту улица приняла свой обычный вид. <…> Убедившись, что улица очищена и что Паниковскому уже не грозит опасность, великий комбинатор ворчливо сказал:

– Бездарный старик! Неталантливый сумасшедший! Еще один великий слепой выискался – Паниковский! Гомер, Мильтон и Паниковский! (2: 113–114)

Вместе с тем власть, лишенная спектакулярности, фактически отсутствует. Именно в этом, думается, смысл финала романа. Став миллионером, Остап впадает в депрессию. Но причина ее не в том, что в стране победившего социализма Остапу негде потратить свой миллион – реализовать экономическую власть. Поскольку Корейко зримо представляет расцвет теневой экономики, этот аргумент не представляется убедительным. Бендеру нужен спектакль богатства – отсюда, например, его желание похвастаться миллионом перед студентами – соседями по поезду. Но «зрители» этого спектакля боятся принимать в нем участие – слишком он противоречит декларируемым основаниям советской власти. С этой точки зрения катастрофа на днестровском льду, когда Бендера грабят пограничники, восполняет нужду в спектакле власти – негативным образом, конечно:

Был момент, когда он стоял, прислонившись к дереву, и обрушивал сверкающее блюдо на головы нападающих. Был момент, когда у него с шеи рвали орден Золотого Руна и командор по-лошадиному мотал головой. Был также момент, когда он, высоко подняв архиерейский крест с надписью «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа», истерически выкрикивал:

– Эксплуататоры трудового народа! Пауки! Приспешники капитала! Гады!

При этом изо рта у него бежали розовые слюни. Остап боролся за свой миллион, как гладиатор. Он сбрасывал с себя врагов и подымался с земли, глядя вперед помраченным взором (2: 327).

Отчетливо театрально звучит и последняя фраза романа, обращенная к невидимому зрительному залу: «Не надо оваций! Графа Монте-Кристо из меня не вышло. Придется переквалифицироваться в управдомы» (2: 328).

Спектакулярность превращает сокрушительное поражение Бендера при попытке уйти из СССР в еще одно доказательство его королевского статуса: «чудом сохранившийся в битве орден Золотого Руна» (2: 327), который выдается только «особам королевской крови», окончательно размывает границу между «реальной» и самозваной властью. И если, как говорит Остап, «заграница – это миф о загробной жизни» (2: 296), то и фиаско при переходе румынской границы приобретает амбивалентное значение: это очередное воскресение неуязвимого трикстера.

Репрезентируя неотличимость власти от ее спектаклей, Бендер демонстрирует важнейший эффект самозванства: оно «лишь обнажает пустоту оснований, на которую опирается „истинная“ власть»285. Ильф и Петров писали роман в 1928–1931 годах, на фоне стремительного возвышения Сталина над всеми конкурентами. Возвышения, сопровождаемого пышными и страшными спектаклями власти, такими как первые показательные процессы над «вредителями» – Шахтинское дело (1928) и суд над Промпартией (1930), празднование юбилея Сталина в 1929 году, наконец, XVI съезд партии. Съезд, по-видимому, имел особое значение для авторов «Золотого теленка». На это указывает следующая деталь: Остап записывает дату, когда он начинает собирать материал в «дело» Корейко, – 25 июня 1930 года. XVI съезд открылся на следующий день – 26 июня 1930 года.

Этот съезд стал не только триумфом Сталина как главного и единственного наследника Ленина, не только ежедневным глумливым унижением так называемой правой оппозиции (Бухарин, Троцкий, Рыков) под «бурные и продолжительные» аплодисменты, но и утверждением окончательного и бесповоротного отказа от каких бы то ни было внутрипартийных дискуссий – отныне «провозглашение свободы политических фракций в партии» отождествлялось с троцкизмом: «ведь вслед за свободой политических группировок в партии должна прийти свобода политических партий в стране, т. е. буржуазная демократия»286. Проще говоря, этот съезд завершает восхождение Сталина к абсолютной власти287. В этом контексте трикстерская пародия спектаклей власти не могла не приобрести политический смысл, резонанс которого только возрастал со временем.