Функционируя как персонаж и официальной, и неофициальной субкультур, Остап Бендер безусловно осуществлял медиацию между символическим планом советской цивилизации и конкретным социальным опытом ее обитателей. Само полузаконное присутствие Бендера в соцреалистическом каноне указывало на некие пустоты, некие зоны неопределенности внутри советского дискурса. Мы еще вернемся к разговору о содержательности этих зон неопределенности; пока что отметим, что и в романах Бендер сам не раз создает ситуации принципиальной лиминальности, вытекающие из его функций трикстера-медиатора.

Остап выступает в качестве медиатора между различными – социальными и географическими – сферами советского мира, и эта его функция становится осью обоих романов. Будучи медиатором, он сам неизбежно лиминален. Лиминальность Бендера подчеркивается и его неясным образовательным и социальным статусом, и тем, что он в полной мере «герой дороги». Интересно, что в мире, где социальное происхождение играет решающую роль, Остап и эту, казалось бы, заданную идентичность превращает в игру. «Мой папа, – говорил он, – был турецко-подданный», мама «была графиней и жила нетрудовыми доходами», а себя он называет «потомком янычаров» – сумма этих псеводромантических цитат, в сущности, переводит сам вопрос о «социальном происхождении» в литературное, то есть фантастическое измерение275.

В высшей степени показателен, например, «Союз меча и орала» в «Двенадцати стульях», созданный Остапом с единственной целью – собрать деньги с бывшего благородного общества Старгорода для свадьбы с мадам Грицацуевой: «Я хочу пировать в этот знаменательный день» (1: 208). Обрушивая на гостей поток монархических и «заговорщицких» формул: «Вы в каком полку служили?», «Вы дворянин?.. Вы, надеюсь, остались им и сейчас? Крепитесь!», «Вы как представитель частного капитала не можете остаться глухим к стонам родины», «…у нас, предупреждаю, длинные руки», – Остап в своей речи объявляет целью Союза сбор денег для беспризорников. Эта цель ни в коей мере не может быть проинтерпретирована как «заговорщицкая», хотя и упакована в формулы дореволюционного, очень несоветского либерального дискурса:

Одни лишь маленькие дети, беспризорные дети, находятся без призора. Эти цветы улицы, или, как выражаются пролетарии умственного труда, цветы на асфальте заслуживают лучшей участи. Мы, господа присяжные заседатели, должны им помочь (1: 210).

Сама эта речь глубоко двусмысленна, поскольку может быть прочитана и как аллегория антисоветской деятельности, и как доказательство политической лояльности по отношению к советской власти. Создавая такой внутренне противоречивый дискурс, Остап апеллирует одновременно к двум чувствам, обуревающим старгородскую «аристократию»: ненависти к советскому режиму и нежеланию впутываться в опасную политическую историю («В лучшем случае, два года со строгой изоляцией, – подумал Кислярский, начиная дрожать. – Зачем я сюда пришел?» [1: 210]).

В этой сцене Бендер, на первый взгляд, преодолевает важную для советской культуры оппозицию между дозволенной и антисоветской общественной деятельностью. Однако фактически его игра гораздо сложнее. Он создает ситуацию нарушения политических табу и вовлекает собравшихся в эту трансгрессию. Иначе говоря, он создает лиминальную ситуацию, в которой он себя чувствует как рыба в воде («Остапа несло. Дело как будто налаживалось»), а нормальные граждане испытывают вполне понятный ужас от разваливающегося на глазах порядка вещей («Кислярский сделался мраморным. Еще сегодня он так вкусно и спокойно обедал, ел куриные пупочки, бульон с орешками и ничего не знал о страшном „союзе меча и орала“» – 1: 210). Вместе с тем Бендер одновременно предлагает «заговорщикам» риторическую лазейку в виде помощи беспризорным. Коротко говоря, он создает особую ритуальную трансгрессию, временный хаос, ограниченную лиминальную ситуацию – подобную той, в которую традиционно вовлечен трикстер в мифологии и фольклоре. Но для того, чтобы ритуальная трансгрессия – сопряженная, конечно, и с чувством опасной свободы, – закончилась, необходимо жертвоприношение: именно эту символическую логику Остап и запускает, собирая с «заговорщиков» деньги.

«Союз меча и орала» подозрительно напоминает известные операции ОГПУ «Синдикат-2» (1921–1924) и «Трест» (1921–1927)276. В обоих случаях ОГПУ создавало фиктивное антисоветское подполье (в случае операции «Трест» организация называлась «Монархистский союз России», что объясняет остаповский «монархизм»), которое служило приманкой не только для таких профессиональных борцов с большевизмом, как Борис Савинков и Сидней Рейли (обоих в ходе этих операций заманили в СССР и казнили), но и для живущих в СССР диссидентов, готовых бороться с советским режимом. К моменту написания «Двенадцати стульев» подробности обеих операций были довольно широко известны, и потому перформанс Остапа не мог не вызывать соответствующих ассоциаций.

Аналогичным образом в «Золотом теленке» Остап проводит ОГПУ-подобное расследование махинаций Корейко, выясняя по ходу дела, что «Геркулес» служит фасадом для «подпольного миллионера». Его расследование не случайно идет на фоне вполне официальной «чистки», не говоря уже о том, что Бендер весьма эффективно использует страх своих жертв перед чисткой. См., например, такую сцену:

В коридоре показался уполномоченный по копытам. Гвардейски размахивая ручищами, Балаганов подступил к Берлаге и вручил ему повестку:

«Тов. Бэрлагэ. С получэниэм сэго прэдлагаэтся нэмэдлэнно явиться для выяснэния нэкоторых обстоятэльств».

Бумажка была снабжена штампом Черноморского отделения Арбатовской конторы по заготовке рогов и копыт и круглой печатью, содержание которой разобрать было бы трудновато, даже если бы Берлаге это пришло в голову. Но беглый бухгалтер был так подавлен свалившимися на него бедами, что только спросил:

– Домой позвонить можно?

– Чего там звонить, – хмуро сказал заведующий копытами (2: 161–162).

Явственно пародируя действия властей, Остап сознательно не доводит провокацию до разоблачительного конца – за что его, кстати, упрекали официозные критики277. Этим он отличается и от Воланда, который не останавливается на разоблачениях, но сопровождает их наказаниями или наградами. Остап же принципиально оставляет своих жертв в «подвешенном» состоянии – уже разоблаченные, они еще не подвергнуты, казалось бы, неизбежным репрессиям. В случае с «Союзом меча и орала» это обстоятельство позволяет Остапу продолжать доить несчастного Кислярского, в случае с «геркулесовцами» Бендер теряет к ним интерес, добыв необходимую информацию о Корейко. Трансформация, которую претерпевают жертвы Остапа в результате его допросов, разительна:

Удивительное превращение произошло с Егором Скумбриевичем. Еще полчаса назад волна приняла на себя активнейшего общественника, такого человека, о котором даже председатель месткома товарищ Нидерландюк говорил: «Кто-кто, а Скумбриевич не подкачает». А ведь подкачал Скумбриевич. И как подкачал! Мелкая летняя волна доставила на берег уже не дивное женское тело с головой бреющегося англичанина, а какой-то бесформенный бурдюк, наполненный горчицей и хреном (2: 183).

Серна взглянула на своего высокого друга [Полыхаева] и без звука опустилась на квадратный матрасик, смягчавший жесткость ее стула. Как хорошо, что сотрудники уже разошлись и в эту минуту не могли видеть своего начальника! В усах у него, как птичка в ветвях, сидела алмазная слеза. Полыхаев удивительно быстро моргал глазами и так энергично потирал руки, будто бы хотел трением добыть огонь по способу, принятому среди дикарей Океании. Он побежал за Остапом, позорно улыбаясь и выгибая стан (2: 188).

Эти описания показательны тем, что общение с Бендером лишает людей социальных масок, всех социальных доспехов – оставляя бесформенное («бурдюк, наполненный горчицей и хреном») или радикально примитивизированное существование («так энергично потирал руки, будто бы хотел трением добыть огонь по способу, принятому среди дикарей Океании») – то, что Агамбен назвал бы «голой жизнью», присущей homo sacer. Эти превращения свидетельствуют о том, что своими провокациями Бендер переносит своих жертв в лиминальную ситуацию и в ней их оставляет. Но это та самая ситуация, в которой он сам находится постоянно. В этом можно увидеть «эффект Бендера» – в создании, а точнее в выявлении, обнажении того лиминального состояния, в котором, не подозревая того, живут герои романов. Самим своим существованием Остап, как истинный трикстер, убеждает в том, что лиминальность чревата свободой от идентичности, а значит, и от социальной зависимости. Но его «клиенты» настолько боятся свободы, что предпочитают – как все члены «Союза меча и орала» – бежать в ОГПУ с доносом на себя и «товарищей по борьбе».