В 1943 году писатели стали возвращаться в Переделкино из эвакуации. Их ждали разоренные дома, в которых не сохранилось почти ничего от прежнего быта. «Бесследно, до последнего листка исчез мой архив, все мои книги, бесследно исчезла вся утварь и весь „быт“… В архиве – 23 года моей жизни»352, – писал жене Константин Федин.

Во время войны в Переделкине стоял автомобильный батальон, находилась танковая мастерская, и все участки были изрыты шинами, а на гаражах написаны названия автомобильных цехов353.

Случались пожары – так, сгорел небольшой дом, занимаемый Александром Беком354, и дача семьи Ивановых. В их доме хранились боеприпасы, при воспламенении его оцепили, и возможности вынести вещи не было. В пожаре были уничтожены и вещи Пастернаков – рукописи ранних вещей, а также картины Леонида Осиповича Пастернака. В марте 1942 года Пастернак сообщал Чуковскому новости о происходящем в Переделкине:

Сейчас получено известие, что новые обитатели городка писателей привели все в совершенное разрушенье и загадили, переносили вещи из дачи в дачу, раскурили Павленковскую библиотеку, трижды загорались дачи Сейфуллиной, Кассиля и Ивановых. Первые удалось отстоять, а Ивановская сгорела. Мне жалко только папиных работ, но ведь я ко всему был готов и все предвидел. Не правда ли, умилительно?355

Угнетенная видом своего разоренного дома, Вера Инбер сокрушалась о пропаже фотографий, газетных вырезок, дневников:

Вернее всего, пошло на растопку печей. И хорошо, если бы только так. Грустно думать, что разрозненные и бесприютные мои бумаги бродят где-то по чужим рукам…356

Николай Чуковский писал, что военные уходили из Переделкина, не тронув многотомную библиотеку деда, и даже своеобразно пополнили ее: оставили выданные им тома «Краткого курса истории ВКП(б)»357. А дальше – на дачи проникли местные жители и уничтожили библиотеку. Потрясенный Корней Чуковский записывал в дневнике 24 июля 1943 года:

Был вчера в Переделкине – впервые за все лето. С невыразимым ужасом увидел, что вся моя библиотека разграблена. От немногих оставшихся книг оторваны переплеты. Разрознена, расхищена «Некрасовиана», собрание сочинений Джонсона, все мои детские книги, тысячи английских (British Theatre), библиотека эссеистов, письма моих детей, Марии Б. ко мне, мои к ней – составляют наст на полу, по которому ходят. Уже уезжая, я увидел в лесу костер. Меня потянуло к детям, которые сидели у костра. – Постойте, куда же вы? – Но они разбежались. Я подошел и увидел: горят английские книги и между прочим – любимая моя американская детская Think of it и номера «Детской литературы». И я подумал, какой это гротеск, что дети, те, которым я отдал столько любви, жгут у меня на глазах те книги, которыми я хотел бы служить им358.

Николай Чуковский вспоминал, что пострадала и дача Катаевых, из окна второго этажа которой сбросили рояль. Тогда десятилетний, он проводил лето 1943 года в Переделкине: там в бывшем доме Бруно Ясенского и на даче Веры Инбер был устроен пионерлагерь для детей писателей-фронтовиков. Он вспоминал, что все дачи еще стояли пустыми, и дети распиливали штакетник, ограждающий участки, на дрова для кухни. Наградой за такую работу были горсть или две урюка и клубника, которую удавалось собирать на участке его деда359.

Организацию лагеря и руководство им поручили писательнице и критику Галине Колесниковой. В конце июня дома были отремонтированы, за две недели ей удалось подготовить их к появлению около пятидесяти детей. Лето было дождливым, ребята кололи дрова, помогали по хозяйству, девочек обучали вышиванию и вязанию. Когда приходили хорошие вести с фронта, дети залезали на дачные балконы или бегали к водонапорной башне смотреть салют. Для лагеря были выписаны невероятные по тем временам продукты: разнообразные виды мяса, яйца, молочные продукты. В конце смены происходило взвешивание: дети набрали по два с половиной, три, пять килограммов, прибавивший полтора считал себя виноватым360.

В штате лагеря состояло всего восемь человек, среди них всем особенно полюбилась Мария Ивановна Вишнякова, первая жена Арсения Тарковского. Ее дети Андрей и Марина тоже посещали лагерь. Марина Тарковская видела, как к детям приезжали матери, писательские жены в цветастых крепдешиновых платьях, привозили шоколад и другие дефицитные продукты, но быт военного времени сказывался и на писательской элите: всем стало хорошо знакомо ранее неизвестное слово педикулез361.

Колесникова вспоминала:

Мария Ивановна Вишнякова <…> числилась сторожем, а фактически была моим первым помощником, заменяла, когда я отлучалась в Москву по делам. Пионеры ее любили. Говорили, что она у нас самая добрая и красивая. Мне она напоминала васнецовскую Аленушку у пруда… И коса русая и русалочьи глаза362.

Именно такой в 1974 году предстанет героиня Маргариты Тереховой в фильме Андрея Тарковского «Зеркало», где режиссер досконально воспроизводит осень 1943 года: переделкинский лес, уборка в доме, неожиданный приезд отца с фронта. Только дача, на которой велись съемки фильма, была выбрана другая – через дорогу. Когда-то ее занимал драматург Константин Тренев, а во время съемок – поэт Степан Щипачев.

Приезд Арсения Тарковского, как вспоминала его дочь, пришелся на день ее рождения, 3 октября. В книге «Осколки зеркала» она писала:

Я осторожно ломала колючий лапник, но вдруг подняла голову и невдалеке, у зеленого сарайчика, увидела стройного человека в военной форме. Он смотрел в мою сторону. Я никак не ожидала увидеть папу и не узнала его. Вдруг он крикнул: «Марина!», и тогда я к нему побежала. Бежал ли со мной Андрей, я не помню. В сценарии «Зеркала» написано, что бежал: «Я бежал со всех ног, потом в груди у меня что-то прорвалось, я споткнулся, чуть не упал…»363

Через два месяца Тарковский будет серьезно ранен на фронте и потеряет ногу.

Мария Вишнякова вместе с маленькой Мариной тогда жила в одной из дач закрывшегося на зиму пионерлагеря, продолжая занимать должность сторожа. В одинокие зимние дни семилетняя Марина ждала в переделкинском доме мать, которая отлучалась в Москву, чтобы не потерять комнату в коммуналке:

…Переделкино военное, никого народу кругом, осень, сосны шумят, где-то филин ухает. Страсть Господня! Я одна в маленькой комнатке в этой даче литфондовской <…>364.

Андрей ходил в школу и сначала бывал в Переделкине наездами, но позже его забрали на надомное обучение, опасаясь оставлять одного.

Мы занимали крохотную комнату с кирпичной печуркой (остальные комнаты не отапливались). Сохранилось боковое крылечко, которое вело к нам. По соседству были дачи Инбер, Тренева, Павленко, подальше – Фадеева. С сыном Фадеева, Сашей, Андрей играл в «солдатики». Рисовались или вырезались из книг и журналов фигурки солдат разных стран и эпох, наклеивались на плотную бумагу, отгибалась подставка… Армия нуждалась в пополнении, Андрей, будучи необычайно азартным, метался в поисках резервов. Случайно он напал на золотую жилу. На чердаке инберовской дачи нашел целую груду книг. Из них-то и начало активно пополняться его войско.

В этих воспоминаниях Марины Тарковской разгадка исчезновения библиотеки Веры Инбер365, о чем она жаловалась в том числе и отцу так и не сознавшегося Андрея. Позже, в 1944 году, Тарковские перебрались в барак напротив Стандартного дома, в котором поселилась выселенная Бахметьевыми Ольга Неклюдова366. Впоследствии в ее короткой прозе и романе появится описание этой части Переделкина, Бахметьева она выведет в образе героя по фамилии Лохматьев.

В июле 1943 года в Москву, а затем и на пустынные улицы Переделкина начали возвращаться писатели. Фронтовики получали путевки в Дом творчества, а арендаторы налаживали быт в опростевших домах. Обустраивая дома, на время ремонта переселялись к соседям, питались и читали друг другу в Доме творчества, часто виделись. Всех объединил трудный, голодный быт, мощь пережитого и увиденного. Марина Тарковская вспоминала, что мать пекла лепешки и варила кофе из желудей и что одним из редких удовольствий были консервы из американской гуманитарной помощи (в Переделкине появились лудильщики, которые делали из трехлитровых консервных банок ведра), смородина с фадеевского участка, литфондовские обеды. Пронзительный образ переделкинского бедного детства Марина Тарковская рисует в «Осколках зеркала»:

Папа со своей женой Антониной Александровной и ее дочкой Лялей приехал на какое-то время в Дом творчества писателей, в тот, старый Дом, потом сгоревший, что стоял ближе к пруду. Папа тогда только что выписался из госпиталя, привыкал к костылям, но встречал нас всегда с радостной улыбкой. Хотелось бы мне посмотреть на это со стороны – вихрастый, веснушчатый Андрей в тюбетейке и в военных галифе, я – растрепанная, загорелая, как головешка, оба худые, руки-ноги в цыпках. И серая коза Сильва, которая бежала рядом, как собака. Бедные папа и Тоня! Каково им было видеть эту компанию среди хоть и потрепанной войной, но все-таки респектабельной творческой публики. Папины знакомые тети ахали, умилялись и сравнивали меня с Эсмеральдой. Но я думаю, что из любви к папе они сильно мне льстили367.

Павел Катаев писал в книге воспоминаний, что после войны они прямо в переделкинском доме держали козу и кроликов, это помогало прокормиться. А еще – как однажды они с отцом дошли до знаменитого зенитного орудия, расположенного на колхозном поле:

Вблизи все оказалось совсем унылым и неинтересным. Зенитка была не настоящая, а кое-как сколоченная из досок и фанерок. Длинный и грозный ствол был ничем иным, как кривоватым потрескавшимся бревном, еле-еле вымазанным серой краской368.

Переделкино оплакивало соседей, Александра Афиногенова и Евгения Петрова. Выполняя одно из заданий для Совинформбюро, Петров погиб при крушении пассажирского самолета «Дуглас» 2 июля 1942 года, возвращаясь из командировки в Севастополь.

Что же происходило в литературной жизни и Союзе писателей? Хотя Союз писателей оказался разбросан по разным городам и писатели были нередко предоставлены сами себе, цензура никуда не исчезала, указания партийных начальников, обличительные писательские собрания не прекратились и даже участились ближе к концу войны. Корнея Чуковского атаковали за сказку «Одолеем Бармалея», Валентина Катаева – за повесть «Синий платочек», Пастернака и Федина – за то, что в момент всеобщей борьбы ушли в переводы и мемуарную прозу, «окопались» в Чистополе369, Вс. Иванова – за то, что «отсиживался» и не публиковался, Сельвинского – за стихотворение «Кого баюкала Россия» и другие стихи. Досталось и Вишневскому – за то, что во время выступления на пленуме он требовал «буржуазной свободы слова»370.

Но, несмотря ни на что, писатели уже не могли забыть той новой искренности, которая рождалась из испытанных всеми нешуточных потрясений, переездов, неприглядности военного быта, укромности принявших их городов и растерянности руководства.

Пастернак в 1942 году писал К. Чуковскому о том, что ему уже нет возврата к «горшкам»371, пошлости и мелочности предвоенной жизни. Эти слова произносит герой его недописанной поэмы «Зарево»:

За этим следовали и мысли о невозможности жить как раньше, в немоте, страхе и насилии над собственным голосом. «Я думаю, если не все мы, то двое-трое из нас с безличьем и бессловесностью последних лет расстались безвозвратно»373, – писал Пастернак о жизни в Чистополе, где он, Константин Федин, Леонид Леонов, Николай Асеев и Константин Тренев временно выполняли обязанности Правления Союза писателей и почувствовали что-то похожее на независимость и свободу.

Теперь, с этим новым опытом, писатели возвращались к привычной жизни.

Оправляясь и обновляясь, Городок писателей, как и его жители, пережившие войну, как и советская литература, на время предоставленная себе самой, оставшаяся без присмотра, утратил лоск и претенциозность.