В конце сентября жизнь в Городке писателей стала трудной: сильно похолодало, температура в домах не превышала 8 градусов. 29 сентября траву и деревья укрыл первый снег. Первенцев записывал 3 октября:
Земля сырая, чавкает. Дренажные канавы наполнены тихой холодной водой. Совершенно не слышно птиц. Все птицы разогнаны артиллерией. Лес совершенно мертв. Даже страшно идти по лесу, обиталищу только безжизненных и бесстрастных деревьев…345
В дневниках и письмах переделкинцев этого периода возникает интонация оставленности, предчувствия грядущих странствий.
Именно это время уже в Чистополе весной 1942 года опишет в неоконченной пьесе «Этот свет» Борис Пастернак.
Пьеса стала очередным подступом к роману «Доктор Живаго», в ней четко видны его будущие сюжетные линии и герои, частично она войдет в заключительную шестнадцатую часть романа, эпилог. Героев пьесы Пастернак помещает в ландшафт, идентичный Переделкину: церковь, пруд, картофельное поле, станция, пригорок кладбища перед дачей, на которой беседуют герои и через которую на станцию проходят люди. Разоренный зенитчиками пейзаж, прощальные осенние косяки гусей. Пустынная, брошенная местность, запорошенная ранним снегом, напоминает чистилище, в котором герои оставлены, чтобы подумать о том, что с ними происходит, что их ждет, проститься с жизнью или подготовиться к грядущим испытаниям. Здесь в реплике одного из героев звучит мысль об опустившейся на страну беде, которая может стать очистительной, – мысль, свойственная самому Пастернаку; как ему казалось в 1942 году, ее могут допустить к печати:
Естественно величие этого небывалого бедствия, это самозабвение народа, у которого опустились руки от той горы мерзостей, которые совершались его именем… Но это – конец, а не избранье почетного президиума на общегородском собраньи, это факт, это что-то до ужаса настоящее, этому не надо говорить, что оно любимое и что жить стало лучше, жить стало веселее, это действительность…346
В середине октября 1941 года Переделкино опустеет: писатели отправятся в принудительную эвакуацию, в домах поселятся солдаты, в санатории, бывшей усадьбе Самариных, расположится военный госпиталь.
Корней Чуковский вспоминал, как, готовясь к эвакуации, зарыл на участке свой альманах «Чукоккала». Его сторож тут же вырыл замотанную в клеенку переплетенную книгу, надеясь найти деньги или драгоценности. Чуковский случайно вернулся в Переделкино – отъезд отложили на сутки – и заметил вырванную из переплета, распотрошенную «Чукоккалу» на лавочке. «Чукоккала была так исковеркана, что, несмотря на все мои попытки снова склеить и сшить ее, она так и осталась истерзанной…» – вспоминал в предисловии к готовящемуся изданию Чуковский347.
13 октября Первенцев сделал в дневнике прощальную запись:
Мы ехали по мокрому шоссе к своему Переделкину. Пруд закис, позеленел. Стояли все те же витые толстые ветлы у шлюза, журчала вода, глубокий овраг просекал землю и терялся у дачи Сейфуллиной и Афиногенова. В лесу стояли грузовики, рации и автобусы. У костров грелись измученные солдаты <…> По шоссе идут красноармейцы. Они заняли уже часть дач. Я оставляю им всю мебель и выношу только то, что нужно, что напоминает мне о прежнем уюте, о тепле домашнего очага, о семье. Я разжигаю печь, и туда, в это огненное жерло, летят рукописи, Вовочкины детские тетрадки, которые я собирал, начиная с первого класса… Черная метель несется над Переделкином <…> Я обхожу последний раз наше жилище, сажусь в пикап и хлопаю зеленой дверью. Стой! Надо закрыть ворота. Я беру засов, закрываю ворота и, бросив последний взгляд на дом, уезжаю… Прощай, быть может, навсегда…348
В это время сжигались не только детские тетради. Вячеслав Иванов вспоминал, что 16 октября в квартиру его отца пришли переделкинские соседи, братья Валентин Катаев и Евгений Петров с заданием отправить его в эвакуацию с правительственным поездом. Изначально Иванов намеревался оставаться в Москве и Переделкине, о чем знали дачные соседи. Возможно, именно поэтому к нему на дачу кто-то перенес сундук Пастернака с ценностями: масляными работами отца и рукописями Бориса Леонидовича. Иванов и Катаевы выпили и отправились в ЦК.
И отец мой записывает, что он беспартийный, а ему дают ликвидировать документы, которые надо в этот день уничтожить. Они, трое писателей – Всеволод Иванов, Петров, который «Ильф и Петров», и Катаев, – уничтожают документы с грифом «Совершенно секретно». А кругом дым, потому что эти же бумаги тут же жгут. Они готовятся к сдаче Москвы. 16 октября349.
В городе царили паника, мародерство, партийная верхушка эвакуировалась.
Афиногенов должен был эвакуироваться вместе с членами ЦК 15 октября. Уезжали в дачных вагонах, ходили слухи о переносе столицы. Однако вскоре Афиногенов получил новое задание от ЦК и вернулся в Москву. Он должен был уезжать в Америку для агитации за открытие второго фронта. Лев Кассиль вспоминал, что за месяцы его работы в Информбюро в Переделкино к Афиногенову приезжало большое количество иностранцев350. Его рабочий блокнот был испещрен записями. Многочисленные пункты, задачи, планы, имена писателей, актеров, режиссеров и даты – все это свидетельствует об интенсивной многоплановой работе в Совинформбюро.
Он успел написать пьесы: полюбившуюся многим, непохожую на советские пьесы «Машеньку» и вобравшую в себя пережитое летом 1941 года «Накануне».
Вечером 29 октября Александр Афиногенов вошел в здание ЦК, чтобы оформить выездные документы. Именно в этот момент в здание попала бомба, и драматург был смертельно ранен осколком. Пастернак, потрясенный этой смертью, писал о ней в письме к Чуковскому как о событии «страшном и которое кажется почти вымышленным или подстроенным, по неожиданности, нарочитости и символической противоречивости»351.
Так спустя три года после 1937‑го смерть нагнала Афиногенова.
Через шесть лет, в 1947 году, похожая по нарочитости и неожиданности судьба ждала его отца, писателя Николая Степного, погибшего под переделкинской электричкой (в 1943 году он был арестован по статье 58-10 и помещен в психиатрическую лечебницу), а еще через год – жену Дженни. Возвращаясь в СССР из Америки, она погибла на пароходе «Победа» при пожаре, который вспыхнул в одной из частей судна. Заботу о детях Афиногеновых, которые выжили в катастрофе, взяла на себя мать драматурга Александра Николаевна. Они еще долго жили в Переделкине, так как Литфонд не выселял семью писателя, героически погибшего на службе.