К началу осени Первенцев отмечал в дневнике царящее в Переделкине уныние, попытки уйти от реальности:

Ходит поверженный в прах Леонов. Он совсем потерян. Страх его не знает пределов. Пьянствуют Катаев, Фадеев и другие. Топят в вине свои мысли и чувства. Полное падение нравов336.

Фадеев уже несколько раз проваливался в недельный запой, уехал на фронт и после возвращения снова исчез, это заметили в Союзе писателей и в ЦК, последовали взыскания и объяснения Фадеева (в записках в ЦК он винил Елену Сергеевну Булгакову и ее окружение, которое называл политически сомнительным)337, его стыдили и отстранили от работы в Совинформбюро, где его должность занял Александр Афиногенов.

В письме литературного чиновника, в то время секретаря Правления Союза писателей, В. Я. Кирпотина жизнь переделкинцев вновь описывается как жизнь обособленного и относительно независимого писательского сообщества, имеющего прочные внутренние связи и способного влиять на внешние настроения среди писателей:

Довольно отвратителен Леонов. Он сначала недурно поработал для кино. А потом стал спекулировать на истерике, желая этим добыть себе разрешение, официально оформленное, для отъезда в Чистополь. Мещанская суть его выразилась особенно в претензии, чтобы правительство взяло 30 (именно тридцать, и его, конечно, в том числе) писателей с семьями и поместило бы их на время войны в санаторий. Хочется, чтобы пылинка не коснулась благообразного и добротного быта, хотя бы весь мир был в огне. Даже простого русского чувства в нем не осталось. А истерикой в случае чего он будет спекулировать перед всяким. Видимо, действует он на переделкинцев. Погодин требовал отъезда в Ташкент, говорил, что иначе сопьется. Но в нем что-то есть и хорошее. Он очухался, написал письмо мне, в котором с тактом, и, видимо, искренне объяснил мне свое поведение, в том числе и переделкинским влиянием. И засел где-то недалеко от Москвы писать пьесу.

Хочет уехать Федин, но с соблюдением всех приличий.

Трогателен Пастернак, который вовсе не трусит. Стоя на крыше, «ловил» немецкие «зажигалки». Находит прелесть в московской жизни без семьи, с опасностями, не теряет внутренней свободы. Он хотел бы уехать, но не один, с близкими людьми по Переделкину: с Фединым, с Леоновым338.

В это же время Пастернак писал жене о творческом подъеме, о том, что вошел в пожарную оборону, принимает участие в обучении строю. Он, как школьник, радовался успехам в стрельбе, о которых будет упомянуто в «Литературной газете» («Вчера у меня был счастливый день. Утром я стрелял лучше всех в роте (все заряды в цель) и получил „отлично“»339). Ощущение смертельной опасности при тушении зажигалок, неясности будущего давало чувство свободы и понимание, что жить по-старому больше невозможно.

Вскоре настроение писем Пастернака поменялось: он был потрясен дошедшей новостью о самоубийстве Цветаевой, винил себя.

А вскоре Переделкино потрясла еще одна новость. В письме к жене от 12 сентября Пастернак писал:

Именно в эту страшную дождливую ночь узнали об этом [переселении немцев] в Переделкине Кайзеры и Эльснеры (живущие у Павленки), чистые, честные, работящие люди. Они завтра должны выселяться в Казахстан, за Ташкент. Всю ночь это меня давило. Сколько горя и зла кругом, какими горами копится человеческое разоренье, сколько счетов, друг друга перекрывающих, прячет за пазуху человеческое злопамятство, сколько десятилетий должно будет уйти в будущем на их обоюдостороннее погашенье340.

Начавшееся глобальное переселение немцев Поволжья, а затем Центральной части России затронуло огромное количество людей с немецкими фамилиями. Это коснулось и Городка писателей: семьи Кайзеров и Эльснеров были выселены, а бывший комендант городка Филипп Кайзер – арестован.

Ф. К. Кайзер родился в 1900 году, работал на различных хозяйственных должностях, в начале 1930‑х годов управлял домами отдыха для писателей (Дом творчества им. Серафимовича, Дом отдыха в Гаграх), был принят на работу в Союз писателей и в феврале 1936 года назначен управляющим и начальником строительства Городка писателей в Переделкине. Он видел, как Городок заселялся и обустраивался, был свидетелем всех арестов 1937 года. В сентябре 1938 года он ушел с должности коменданта, но продолжал жить в Переделкине, где успел построить дом совместно с Ляшкевичем. Кайзер поддерживал дружеские отношения с Константином Треневым, Петром Павленко, Леонидом Леоновым и немцем-антифашистом Фридрихом Вольфом, продолжал консультировать соседей по хозяйственным вопросам.

11 сентября 1941 года он был арестован и в июне 1942 года приговорен к пяти годам заключения. Кайзер обвинялся в антисоветских настроениях, связях с троцкистами, распространении пораженческих настроений, халатности на работе и проходил по 58‑й статье (пункт 10 часть 2). Такое разнообразие обвинений объясняется тем, что уже начиная с 23 июня несколько знакомых Кайзера были принуждены следствием к написанию доносов на него. Среди доносчиков были подчиненные, а также некоторые соседи по писательскому городку, которые жили в Стандартном доме341. Они находили подозрительным, что Кайзер хорошо одевается, имеет пианино, один содержит семью из 10 человек (у него было пятеро детей), а также что в его доме раздается стук печатной машинки и что ни один хозяйственный вопрос Городка не решается без его участия. Подозрительным находили и то, что этот человек с немецкой фамилией выбрал местом жительства стратегически важный участок, находящийся между двумя железнодорожными направлениями и Минским шоссе.

Позже, добиваясь реабилитации, в письме в следственный комитет Кайзер приводил слова своего следователя:

Если бы у вас были преступления, я бы с Вами иначе поступал, но на время войны все равно будете сидеть, потому что у вас осталась немецкая фамилия, хотя вы и родились в России, и советский гражданин и нигде за границей не были342.

После пяти допросов Кайзер не признал своей вины, но был отправлен в заключение в Татарстан, где работал на заводе по производству оружия, перевыполнял планы и получал многочисленные благодарности. В 1946 году он устроился на часовой завод города Чистополь под Казанью, и в 1948 году предпринял попытку вернуться в Переделкино. Его дом был изъят баковским поссоветом как бесхозный и передан в аренду сотруднику милиции. В результате двухлетней тяжбы в 1952 году Кайзер сумел добиться возвращения ему незаконно изъятого дома343.

К 1970‑м годам он поставил на территории участка два «бунгало», которые сдавал писателям. «Частные дома отдыха Кайзера», своеобразный альтернативный Дом творчества, куда можно было попасть, минуя Литфонд, несколько лет подряд снимали Александр Ивич и Елена Боннэр, бывал А. Д. Сахаров. Софья Игнатьевна Богатырева вспоминала:

По выходным дням выносили столы наружу, расставляли их в одну линию между домами, собирали и рассаживали своих гостей. Во время одного из таких застолий мои отец и мама, мои гости, мой сын и я впервые увидели воочию Андрея Дмитриевича Сахарова. Все мы исподтишка его разглядывали, а Кайзер, владелец участка, когда подошел поздороваться и был представлен Андрею Дмитриевичу, осведомился: «Это правда, что ваша фамилия на самом деле Цукерман?», на что А. Д. с несколько извиняющейся улыбкой вежливо возразил: «Нет, неправда, Сахаров – это моя настоящая фамилия»344.

По свидетельствам местных жителей и архивистов, Кайзер в конце жизни уехал в Германию и написал воспоминания о 1937 годе. Найти их пока не удалось.