По мере наступления немцев нарастали страхи, опасения, в очередях, рассказах простых служащих проступало понимание провала руководства, отсутствия контроля над ситуацией. В Переделкине обсуждалось появление подозрительных людей, находили немецкие листовки.
Постепенно звук зениток становился привычным, он больше не мешал писателям спать. Многие возвращались из города в Переделкино, чтобы отоспаться после изнурительных тренировок по гражданской обороне и ночных дежурств на крышах. «Дон-дон-дон… бьют на станции в чугунную рельсу. Снова тревога. <…> здесь хоть спать можно под зенитную пальбу – сюда ведь бомб не бросают <…>», – записывал 28 июля в дневнике Афиногенов323. Корней Чуковский сообщал в письме к дочери, что научился спать после бомбежки и перестал ходить в убежище324. В Переделкине, где были целы дома и окна, можно было прокормиться, топить печи. В городе во многих домах окна были выбиты взрывной волной. Всеволод Иванов также сообщал семье о Переделкине как пристанище:
Когда я остаюсь один, я читаю «Робинзона Крузо» и нахожу между ним и собой много сходства, разве что не веду дневника и не читаю Библии. Но кошка у меня есть, собака есть и малообитаемый остров – Переделкино тоже есть. Правда, тут живут еще Пастернак, Федин и прочие325.
Борис Пастернак, разрываясь между хозяйством, заработком, сбором посылок, писал жене об изматывающем быте того времени:
Встаю на рассвете, кое-что пишу для заработка (из‑за всей этой сволочи опять пришлось перейти на переводы, – латыши, грузины), мчусь в Москву, концы, трамваи, дела, беготня, с 4‑х часов за Пресненскую заставу в тир и на полигон, целыми днями ничего не ем, питаюсь ночью, по возвращеньи в Переделкино, впотьмах326.
Мария Белкина вспоминала, что часто встречала Пастернака на платформе Переделкино, оба ехали в город после ночевки в Городке писателей. В одну из поездок они разговорились.
Он полол грядку и поранил пальцы об осколки зенитного снаряда. Там рядом стоит зенитная батарея, но, впрочем, что он мне говорит, раз я живу на даче Вишневского, то я отлично это знаю. Осколки сыплются градом… Вот один писатель задержался в доме, а когда бежал в щель, уже били зенитки, и он держал над головой кастрюлю, но кастрюля не спасет, кастрюлю может пробить осколком. Это глупо – прятаться в щель, зачем вырыли эти дурацкие траншеи, они только мешают ходить. На даче надо просто спать327.
Ночные дежурства на крышах в Москве, тушение зажигалок, жизнь среди опасности и тревожных сводок – все, что должно было утомлять и изматывать, в то же время давало и чувство значительности, важности свидетельствовать в разворачивающейся стихии войны. В письме к жене от 26 августа Пастернак сетовал на праздность и непонимание свершающегося в его привычном дружеском кругу, на мелкие, не изменившиеся веяния в редакциях:
Нельзя, после того как люди нюхнули пороху и смерти, посмотрели в глаза опасности, прошли по краю бездны и пр., и пр., выдерживать их на той же глупой, бездарной и обязательной малосодержательности <…> Я со многими перессорился, с Маршаком328, Погодиным, множеством мелюзги, и обидел, кажется, Гаррика и Мил<ицу> Серг<еевну>329. Они мне страшно мешали своим праздным видом и своею дачной типичностью: праздный интеллигентский зудёж, неуменье толком убрать за собой, круглодневное чтенье книжек, задрав ноги в гамаках, и пр., пр.330
В этом письме Пастернак отдельно ставил переделкинскую дружбу с Константином Фединым, Леонидом Леоновым и Корнеем Чуковским – «вот с кем у меня неразлиянный роман и дружба». Переделкино объединяло оставшихся: здесь были общие переживания, общие ритмы и ритуалы.
В автобиографии «Люди, годы, жизнь» Илья Эренбург вспоминал следующий эпизод последних июльских дней:
В Москве почти каждую ночь были воздушные тревоги; нас загоняли в убежище. Захотелось выспаться, и с Б. М. Лапиным331 мы решили провести ночь в Переделкине на пустовавшей даче Вишневского. Мне дали рукопись перевода романа Хемингуэя «По ком звонит колокол». Мы так и не выспались – с Борисом Матвеевичем всю ночь читали, передавая друг другу прочитанный лист. На следующий день Лапин должен был уехать под Киев, откуда он не вернулся332.
Дача Вишневского в это время стала пристанищем многих писателей. Здесь расположились общежитие и канцелярия Литфонда, останавливались Н. К. Чуковский, Я. Э. Голосовкер, В. А. Каверин, К. Л. Зелинский, М. И. Белкина. Об этом известно благодаря жалобам В. В. Вишневского в Литфонд. Он покинул Переделкино в первый день войны, находился на фронте, выступал на радио для блокадного Ленинграда, произнес около ста речей для поддержания духа блокадников333. Вернувшись с войны, он попытался добиться от Литфонда ремонта дачи и возврата арендной платы за военные годы. В одной из записок в Литфонд он писал:
На моей даче по официальн<ым> просьбам Литфонда, – пока я был на войне, – жил ряд писателей: (Чуковский и др.) Неужели я должен платить за их отдых? Эти жильцы разобрали на дрова сарай мой и погреб. Я тоже должен за это платить? Дача осталась без ремонта. Гнили крыша, перекрытия, отд<ельные> части потолков. Печи не работали… – когда я вернулся с войны, я застал грязную руину, а не дачу, которую я оставил 22 июня 1941 г.334
И в другой записке, еще через два года:
Оказалось, что на даче моей с разрешения Литфонда и без моего ведома жили: Югов, Бородин, Каверин, Голосовкер и др. Все эти лица подтвердили, что получали от Литфонда разрешение на «свободную дачу» и со мной переговоров никаких не вели. (Да они и не могли вести, ибо я ушел на войну 22 июня 1941 г. и вернулся в Москву прочно – в апреле 1946 г. – из Нюрнберга, с процесса.)335
Разбирательства с Литфондом затянулись на несколько лет и сильно изводили Вишневского. Вероятно, к 1950 году они разрешились, но Вишневскому так и не удалось в полной мере попользоваться литфондовской дачей: в 1951 году он уже не смог выбраться в Переделкино, перенес два инсульта и умер.