Двадцать первого днем к нам зашла жена Федина – Дора Сергеевна и с ужасом на лице сказала, что вот-вот будет война с Германией. Как ни невероятно это звучало, но мы встревожились. Вечером я уехала из Переделкина с ночевкой в город <…> В городе я зашла к Сельвинскому и рассказала ему про слухи о войне. Сельвинский возмутился и назвал меня дурой. По его мнению, война с Германией совершенно недопустима, так как недавно с ней заключен договор <…> Двадцать второго <…> идя со станции домой, я встретила Сельвинского с чемоданом, они отправлялись в Москву. Поравнявшись со мной, Сельвинский сказал: «Какой ужас!» На что я ответила: «Кто дурак – неизвестно»300.

Это строки из воспоминаний жены Бориса Пастернака. Вскоре после описываемых ею событий Владимир Лидин, Всеволод Вишневский, Илья Сельвинский, Евгений Петров, Павел Нилин и другие переделкинцы отправятся работать военными корреспондентами на фронт. В Переделкине будут оставаться Константин Федин, Корней Чуковский, Леонид Леонов, Всеволод Иванов, Александр Афиногенов и Борис Пастернак. До всеобщей эвакуации в середине октября 1941 года писатели будут жить между городом и поселком, писать заметки в газеты и составлять брошюры для Совинформбюро, ВОКСа, выступать на агитпунктах на вокзалах, отдавая часть гонораров в Фонд обороны.

22 июня 1941 года новость о войне, переданная Молотовым по радио в четверть первого, застала многих на дачах. Новость переходила из дома в дом, передавалась на тропинках в поле.

<…> мы утренней речи Молотова не слышали, и о начале войны я узнала от Фадеева, встретив его и Степанову в поле, когда они поспешно шли на станцию железной дороги.

Я нарушила табу и ворвалась в кабинет к работавшему Всеволоду301, —

вспоминала Тамара Иванова. После они отправились к Пастернакам, застали там Федина. «Весь день ходили друг к другу – с дачи на дачу»302, – писал в дневнике Иванов.

Узнав о начале войны, многие поспешили в город: в ССП проводилось срочное собрание и митинг, писателей распределяли по изданиям, а военнообязанных – по фронтам. По телефону, который был установлен в санатории «Баковка», бывшей самаринской усадьбе, звонили в газеты, редакции, на радио.

Вечером 22 июня, когда возвращались из города, Аркадий Первенцев записал в дневнике:

Ехали в Переделкино, когда уже блёк день <…> Шли красноармейцы, молча, с касками на походных ранцах, с привинченными штыками… Ребята шли молодые, белозубые <…> По Можайке везут укрытые чехлами зенитные четверные пулемёты. <…> Везде много праздного народа. Весело. Много пьяных. Это уже возмутительно… Дома завесили окна <…> Новостей мало, но все ждут и впитывают всё, как губки. <…> Спустились к Нилиным. Павел Филиппович едет военным корреспондентом от «Правды» в Киев, на фронт. Уже получил сапоги. Вылетает сегодня ночью. Завидую! Ночь. Слышно, как по шоссе с рокотом, как от прибоя, ползут, ползут и ползут танки <…>303

На третью ночь войны сработали зенитные орудия, из Москвы доносился вой сирен. На следующий день стало известно, что тревога была учебной. Зинаида Пастернак вспоминала:

Все небо было как в огне. Мы побежали в лесную часть участка и сели под сосну… Наутро мы узнали, что это была репетиция, но до сих пор я в это не верю, потому что во дворе у нас валялись осколки304.

24 июня постановлением СНК и ЦК ВКП(б) было учреждено Советское информационное бюро (Совинформбюро), в задачи которого входили создание новостных материалов о положении на фронте и в тылу, руководство работой фронтовых корреспондентов и информирование заграничных новостных агентств. Руководящие должности от Союза писателей в Совинформбюро заняли Александр Фадеев, Александр Афиногенов и Евгений Петров.

В Переделкине возобновились частые соседские встречи и обсуждения: друг другу рассказывали новости, слухи, делились страхами, говорили о будущем, старались предсказать исход войны. Тамара Иванова вспоминала, что большой спрос среди переделкинцев был на ее двенадцатилетнего сына Кому, будущего академика Вяч. Вс. Иванова305. Прикованный к постели в саду из‑за продолжительной болезни, костного туберкулеза, от которого ему удалось излечиться, среди переделкинских сосен, он проглатывал книги по географии, физике, химии, астрономии, этнологии и обсуждал их с отцом и переделкинскими соседями. Теперь, в первый военный месяц, мальчик не только мог дать точную историческую или геополитическую справку, но и предсказывал дальнейшие шаги немцев, убеждал писателей, что впереди будут бомбежки; этому не хотели верить.

Писатели стали делать частые и подробные записи в дневниках и записных книжках. К дневнику вернулся и Александр Афиногенов. Впервые за долгое время он детально записывал события каждого дня. Озаглавив эти записи «Дневник последней войны», он предварял их словами «One more fight, and I am free»306. Не с предчувствием, а с полной уверенностью Афиногенов писал на первых страницах дневника, что ему не суждено пережить войну, о своей готовности к смерти и необходимости свидетельствовать. Перед возможным будущим читателем дневника он обнажал так и не зажившую рану, которую ему нанес 1937 год:

Жизнь… не все ли равно, где она оборвется, раз она уже прожита. Прожита и испытана – и все было в жизни моей – и слава, и почет, и падение на дно – и новый медленный подъем… но уже усталым и больным подымался я после 1937 года – тогда именно и зрело во мне это равнодушие к собственной жизни, которое, знаю, кончится моей смертью, и смертью скорой307.