«После двух лет черного беспросветного мрака блеснуло солнце. И так со многими»270, – писал Б. Л. Пастернак в письме родителям в апреле 1939 года. Впереди были месяцы надежд, напряженной работы и – разочарований.

На новой даче был сделан ремонт, устроен огород, где Пастернак с женой подолгу трудились («если бы на литературной ниве я работал так же плодотворно, как на огородной»271). Пастернак взахлеб, по многу часов переводил «Гамлета», с успехом читал его для публики в переполненных аудиториях, перевод печатался в номерах журнала «Молодая гвардия». Литфонд, возглавляемый в тот период Всеволодом Ивановым, который теперь стал ближайшим соседом Пастернака по даче, давал многим арендаторам послабления. Пастернак писал родителям, что уже год не платит аренду, и ему никто не напоминает об этом272.

Назначение Берии наркомом внутренних дел и арест Ежова, учреждение Сталинской премии и присуждение орденов (на дачах обсуждалось, что наличие ордена может оградить от ареста)273, слухи об освобождении арестованных и возвращении эмигрантов, предчувствие войны с Германией, Советско-финская война – ветер истории отчаянно колебал писательские настроения и рождал новые, неожиданно смелые произведения.

Весной 1940 года пошел слух, что Мейерхольд жив и содержится в тюрьме. Подобные новости рождали надежды на то, что об арестованных можно будет что-то узнать или даже ускорить их освобождение. Наискосок от дачи Пастернака находился дом Александра Фадеева, к нему он пришел за советом о друге, грузинском поэте Тициане Табидзе. Жена Тициана Нина Александровна – близкая подруга семьи Пастернаков – на лето поселилась в их доме, чтобы хлопотать о муже, писала письма Берии и Сталину, не зная, что Тициана давно нет в живых (об этом им станет известно только в 1955 году)274.

Юрий Кротков, режиссер, сотрудник КГБ275, вероятно, приставленный к семьям Табидзе и Пастернака, писал в одном из мемуаров, что отношения между Пастернаком и Фадеевым напоминали отношения между Чарли Чаплином и миллионером в кинофильме «Огни большого города», где в пьяном виде миллионер становился другом Чаплина, а трезвея не узнавал его276.

В августе 1940 года два дня у Пастернаков в Переделкине жила Анна Ахматова277. В марте 1938 года ее сын Лев Николаевич Гумилев был арестован в третий раз. Настроения, которые царили в обществе, также привели Ахматову к Фадееву. Лидия Чуковская записала в дневнике:

Ехала она туда, по словам ее, очень удачно: попала в одно купе с женою Федина, которая сразу же на машине доставила ее в Переделкино. Ее поразило и, конечно, обрадовало, что Фадеев принял ее очень любезно и сразу сделал все, от него зависящее. (Все последние дни перед отъездом она твердила: «Фадеев меня и на глаза не пустит».) Поражена также тем, что Фадеев и Пастернак выдвинули ее на Сталинскую премию278.

Тогда впервые за долгое время был опубликован сборник стихов Ахматовой, о котором были написаны положительные рецензии и который мгновенно исчез с полок книжных магазинов.

Пастернак хлопотал и о Цветаевой: представил ее своему ближайшему окружению, в Переделкине познакомил с грузинскими поэтами, которых она переводила, устроил встречу с Фадеевым, который хотя и отказался принять ее, но как будто случайно зашел к Пастернаку в день приезда Цветаевой в Переделкино. Несколько раз в Переделкино приезжал ее сын Георгий Эфрон, которого Пастернак и Погодин пытались устроить в хорошую школу.

Тем летом Переделкино облетела еще одна новость – освободили жену Бориса Пильняка Киру Андроникашвили. Она побывала в Городке писателей, виделась с Пастернаком и Погодиными. На переделкинских дачах стояла их мебель, розданная соседям на сохранение перед ее арестом279. А в доме напротив погодинского, который еще недавно принадлежал ее мужу, теперь шла борьба за комнаты. Литфонд стремился как можно скорее закрепить комнаты за литературными арендаторами, чтобы не проиграть суд с Наркоматом авиационной промышленности. На первом этаже жила семья Павла Нилина. Второй этаж, на котором когда-то находился кабинет Пильняка, был разделен между вдовой писателя Сергея Диковского, пропавшего без вести на финском фронте, и Аркадием Первенцевым, автором романа «Кочубей», будущим гонителем «космополитов».

Первенцев остро нуждался в жилье: он страдал туберкулезом и жил в Москве в маленькой холодной деревянной постройке без уборной вместе с матерью, сестрой, женой и сыном. Всю первую половину 1940 года между ним и Валентиной Диковской шла борьба. Первенцев писал в ЦК и Президиум ССП, что вдова Диковского отказывается уступить его семье часть комнат и утверждает, что ее муж выжил и вернется280. Вопрос о разделении решался в суде, к лету по постановлению суда Диковской была оставлена только одна комната, и Первенцев почувствовал себя полноправным жителем Переделкина. В дневнике он записал, что получил две спорные комнаты, как будто отравленные ядом281.

Осенью вместе с Александром Афиногеновым он вошел в учрежденную комиссию по содействию при Городке писателей. «Диковская, встретив меня в Клубе писателей, признала свою вину, извинилась передо мной за доставленные мне неприятности и просила все забыть»282, – писал Первенцев в ходатайстве Д. А. Поликарпову, исполнявшему в 1944 году обязанности секретаря Правления ССП. После окончания войны все три комнаты вновь достались вдове Диковского.

Первенцев вел подробный дневник. Летом 1940 года в нем появились детали переделкинских пересудов, а также колкие комментарии о жизни ближайших соседей: Бориса Ромашова, Петра Павленко и Николая Вирты.

В июле 1940 года он делал зарисовки писательского быта:

Сбоку от меня дача Евгения Петрова. Из белой кирпичной трубы быстро идет дым. Так идет дым у миноноски, когда она начинает готовиться выпрыгнуть из бухты. Открытые окна кухни. Три женщины в передниках стучат ножами. По огороду ходит сторож Сергей с вилами или мотыгой, не поймешь. Няня, довольно приятная шутливая старушка, носит на руках сына Петровых-Катаевых Илью. Это, вероятно, в честь Ильфа283.

В июле 1942 года Первенцев будет возвращаться из Севастополя на самолете вместе со своим переделкинским соседом и окажется единственным свидетелем его гибели и единственным выжившим в крушении.

Дневник Первенцева полон подробными зарисовками переделкинских пейзажей. В одной из таких зарисовок эхом звучит судьба предыдущего жильца его нового дома. Он предполагает, что верхушки мачтовых сосен были подпилены Пильняком:

Пасмурно. Отчетливо слышны стуки колес поездов, идущих к одесско-киевскому югу. Сад зарос липой, осинником и какими-то высокими лиловыми цветами. Свиристят птички, которые здесь, на севере, очень уж незаметны, серы, пугливы, но свиристят здорово. Говорят, что здесь водятся певчие дрозды. Сосны, обрезанные еще Пильняком в честь Японии, похожи на пальмы. Особенно если посмотреть в сумерках снизу. Ходишь по участку, смотришь снизу вверх и представляешь, что ты где-либо на Гавайских островах и что нет ни авантюристки Диковской, ни Фадеева, славного, но проторговавшегося парня, ни грязи и дрязг этого незадачливого мира284.

Это вплетение трагической судьбы Пильняка в переделкинский миф продолжается и сегодня. Считается, что высокие, в человеческий рост, заросли дальневосточного лопуха, которые каждое лето появляются на участке двадцать третьей дачи, были привезены из Японии и посажены Пильняком.

Аркадий Первенцев был не единственным новым жильцом. В городке строились новые дома. В самом начале улицы, которую писатели называли Аллеей мрачных классиков (на ней жили «квалифицированные» писатели, авторы собраний сочинений Владимир Бахметьев, Леонид Леонов, Владимир Лидин), строилась дача для автора романа «Железный поток» Александра Серафимовича. Писатель давно претендовал на дом в Переделкине и какое-то время значился кандидатом на «дачу Каменева». Но в итоге получил право построить дачу по уникальному проекту. Этот одноэтажный бревенчатый сруб с мезонином по проекту архитектора Шаповалова, который писатель строил за свой счет, выделялся на фоне переделкинской архитектуры. Получить разрешение на постройку дома удалось не сразу: Николай Вирта и еще недавно переделкинский гость, а теперь соарендатор Вирты Леонид Соболев выступили с протестом, так как не хотели уменьшать площадь участка в три гектара ради подселения соседа285.

Строительство началось зимой 1940 года во время сильных морозов, а к лету стоимость дома утроилась. Писатель вел продолжительный спор с Литфондом, от которого получал раздутые сметы на строительство и требовал сохранения расценок 1936 года286. «Хочу свежим воздухом подышать – оттягивают»287, – жаловался он Аркадию Первенцеву. Летом спор был решен в пользу Серафимовича: «ввиду исключительных заслуг перед литературой и народом» Литфонд покрыл недостающую сумму на строительство288. В 1955 году «Аллея мрачных классиков» стала официально называться улицей Серафимовича: названия давались по фамилии арендатора самой первой дачи по улице.

До осени 1940 года Литфонд щедро выдавал ссуды, давал отсрочку по арендной плате. Послабления коснулись и Александра Фадеева: в конце августа Литфонд постановил не взимать арендной платы за дачу с ответственных секретарей Союза писателей289.

В конце августа 1940 года ветер переменился. В октябре Пастернак говорил в письмах о «бурной литературной погоде»290 и снова надвинувшемся мраке, тень которого он с дрожью чувствует ежедневно291.

Одним из самых значимых событий, сигнализировавших литературной номенклатуре об идеологической перемене, стала встреча Сталина, Жданова и Андреева с членами Президиума ССП, на которой основное внимание было уделено обсуждению творчества Александра Авдеенко и фильму «Закон жизни», спровоцировавшему длительную опалу сценариста. В следующие десять дней вышло несколько постановлений Политбюро о признании идеологически вредными нескольких пьес (досталось и «Домику» Валентина Катаева), а отдельным постановлением запрещалась и признавалась злостной клеветой на советскую действительность пьеса «Метель» Леонида Леонова.

Сюжет «Метели» кажется почти самоубийственным для своего времени: главный герой, директор завода Степан Сыроваров оказывается предателем, пытается сбежать за границу, а его брат, белоэмигрант Порфирий, напротив, прощен и допущен в советское общество. Насмешливо вывернутый сюжет, гротескные персонажи приправлены в пьесе открытым рассуждением героев об эмиграции и доносах. «А у нас жуткий сосед по комнате. Коридор-то общий!.. Табуретку поставит у двери и слушает, как в театре. Всегда за порожком свеженькие окурочки лежат. (Озабоченно.) Да говорят еще, что теперь через электрическую лампочку подслушивать научились… верно это, а?»292 – говорит Валя, дочь человека «из бывших». Во время одной из сильнейших сцен «Метели» Степан Сыроваров опускается на колени и велит жене ползти за ним, когда принимает фигуру брата за окном за сотрудника НКВД.

До выхода постановления пьеса шла в нескольких театрах и была номинирована на Сталинскую премию. После войны Леонов начнет работу над романом-наваждением «Пирамида», который будет писать на протяжении всей своей жизни и так и не окончит. В первых строках романа он говорит о потрясении, которое «поздней осенью предвоенного года» подтолкнуло его к замыслу романа:

Неделю спали не раздеваясь, в ожидании ночного стука в дверь, поневоле мирясь с тишиной, пока опережают более срочные кандидаты на возмездие и длится сезонно-ведомственная перегрузка293.

Пастернак писал Нине Табидзе, ожидая всего, что угодно, и для своего перевода:

Никто еще моего Гамлета не осудил, но так как я житель той же планеты, на которой случаются неожиданности с Леонидом Макс<имовичем> и другими, то что мешает какому-нибудь из «специалистов» или людей какой-то другой категории, которым я не угожу, объявить вульгаризацией или сниженьем Шекспира…294

Ожесточение коснулось и писательского быта. На встрече с секретарями ЦК Фадеев просил освободить Союз писателей от решения материальных вопросов. 21 сентября Литфонд со всеми учреждениями и предприятиями отошел в ведомство Комитета по делам искусств, в этот день все выдачи денежных средств писателям, даже уже оговоренные, были прекращены. Георгий Эфрон, сын Марины Цветаевой, вспоминал, что из‑за этого его мать не смогла получить уже обещанную ссуду на жилье и на следующий день, 22 сентября, приехала в Городок писателей:

сегодня мать и Нейгауз утром поехали в Переделкино. Там Пастернак и очень богатый Погодин (40 000 в месяц), Тренев, Афиногенов. Нейгауз и Прокофьев почти абсолютно уверены, что матери эти 4000 удастся найти. Сейчас 8 часов. Мать до сих пор не возвратилась. Говорят, Погодину ничего не стоит дать 4000. А комната замечательная, на два года, хороший район, удобства – все, как говорится, occasion unique295. Все-таки – два года жить спокойно в комнатном отношении, это quelque chose296! Интересно, кто одолжит денег в Переделкине. Конечно, Пастернак сделает все, чтобы собрать эти деньги. Интересно, одолжит ли кто-нибудь эти деньги, и если одолжит, то кто и сколько?

Нужную сумму удалось получить от Погодина, Павленко, Тренева, Прокофьева и Маршака297, несмотря на то что изменения в работе Литфонда ощущались всеми. «Вы не поверите, в каком черном теле стали нас держать», – писал Пастернак Нине Табидзе298.

Как бы принимая неизменность установившихся идеологических заморозков, музыканты, писатели, режиссеры с готовностью принялись выполнять запрос на героев сталинского размаха. В феврале 1941 года Пастернак писал двоюродной сестре: «Новое увлечение, открыто исповедуемое, – Грозный, опричнина, жестокость»299.