В начале 1938 года жизнь Валентина Катаева складывалась более чем благополучно. Он вошел в руководство Союза писателей – «шестерку», созданную после ухода Ставского. В мае была готова и сдана квартира в доме «Советский писатель» в Лаврушинском переулке. Она подоспела вовремя: в третьем браке Катаева с молодой красавицей Эстер родился второй ребенок, мальчик Павел. Тогда же поступило и предложение Литфонда поселиться на освободившейся даче в Переделкине. Однако, в отличие от первопоселенцев, которым полностью предоставлялся отдельный дом, Катаеву предлагали занять дачу («бывш. Пильняка») вместе с братом Евгением Петровым. Катаев отказался. В протоколах упоминается письмо писателя, в котором тот аргументирует свой отказ252, но сам документ не сохранился.

После первой неудачной попытки заселиться в Переделкино Катаев остался кандидатом на любую освободившуюся дачу. 31 января 1939 года ему был присужден орден Ленина, а уже на следующий день состоялось заседание Правления Литфонда, на котором было принято решение передать ему дом Александра Малышкина, скончавшегося от рака легких летом 1938 года253. Вероятно, в этот момент о сдающейся даче Малышкина узнал Пастернак – и попросил Катаева об обмене. В протоколе Правления Литфонда от 10 марта 1939 года зафиксировано: «Слушали: Заявление В. Катаева. Постановили: Разрешить В. Катаеву и Б. Пастернаку произвести между собой обмен дач в Переделкине»254.

Тамара Иванова вспоминала, что Пастернаку было тяжело оставаться на первой даче: его тяготил вид дома арестованного друга, Бориса Пильняка. Кроме того, дача, которую Пастернак называл в письмах к родителям «непосильным манежем» и «караван-сараем», была финансово обременительна: оплата аренды рассчитывалась по метражу, а половина комнат дома, который Пастернак выбрал в надежде на возвращение из‑за границы родителей, не использовалась. Кроме того, дом находился в сыром месте, гнил, выходил на холодный, бессолнечный участок, где ничего не приживалось.

Почему Катаев согласился на обмен: хотел ли дачу более внушительных размеров или пошел на уступки Пастернаку, которым восхищался как гениальным поэтом, – остается неизвестным, но обмен состоялся, и на будущей даче Пастернака начался ремонт. Он радовался в письме к родителям: «Теперь [дом] будет вдвое меньше, и не в лесу, а у поля, на солнце, для огорода будет лучше»255. Здесь для Пастернака начнется новая, наполненная жизнь: по просьбе Мейерхольда он возьмется за перевод «Гамлета» и под влиянием этой целиком захватившей его работы вновь после долгого перерыва напишет цикл стихов «Переделкино». Та «неслыханная простота», новая поэтика, к которой Пастернак шел всю жизнь, впервые проявится в этих стихотворениях. В этом цикле в своей первозданности и загородной прелести навсегда будет запечатлено Переделкино.

Несмотря на трагические вести, которые одна за другой приходили в новый дом: сообщения об аресте Мейерхольда, убийстве Зинаиды Райх и, наконец, о скоропостижной смерти матери Пастернака в Оксфорде, Борис Пастернак, ожидая для себя любых бед, отдавался работе и физическому труду. Е. Б. Пастернак писал о том периоде в жизни отца:

Спасением от этой муки была работа над переводом «Гамлета». Пастернак подчинил ей весь свой жизненный распорядок, не щадя сил, ставил себе едва выполнимые ежедневные задания, работая по 10–12 часов в день. Он заставил себя бросить курить, чередуя сидение за столом с физическим трудом на огороде256.

Впереди ждали годы неизвестности, война, новые потрясения. Но для Пастернака новый дом станет местом, где «все сбылось»: здесь он создаст лучшие стихи и переводы, здесь будет писать роман «Доктор Живаго», здесь узнает о присуждении ему Нобелевской премии по литературе в 1958 году. В ноябре 1940 года в письме к двоюродной сестре О. М. Фрейденберг Пастернак с благодарностью писал о спасительной переделкинской жизни:

А поездки в город, с пробуждением в шестом часу утра и утренней прогулкой за три километра темным, ночным еще полем и лесом, и линия зимнего полотна, идеальная и строгая, как смерть, и пламя утреннего поезда, к которому ты опоздал и который тебя обгоняет у выхода с лесной опушки к переезду! Ах, как вкусно еще живется, особенно в периоды трудности и безденежья (странным образом постигшего нас в последние месяцы), как еще рано сдаваться, как хочется жить257.

Для Валентина Катаева обмен дачами вновь обернулся неудачей. Экспертиза установила, что первой даче Пастернака необходим срочный ремонт: причиной стал все тот же грибок, образовавшийся в результате многочисленных проектировочных и строительных ошибок. Катаеву рекомендовали отказаться от дома, и он уступил его брату, Евгению Петрову, который согласился дождаться ремонта и прожил здесь несколько лет258.

Третью, успешную, попытку заселиться в Переделкино Катаев предпринял через год, весной 1940 года. Благодаря ходатайству Фадеева и Павленко ему предоставили дачу, занимаемую семьей Ильи Эренбурга: писатель находился в это время во Франции и на даче иногда бывала его дочь. Этот просторный прямоугольный дом со скошенной крышей и большим лесным участком соседствовал с домом Корнея Чуковского. 29 июля 1940 года он записал в дневнике:

Рядом со мной живет Валентин Катаев – на днях он прочитал мне свою прелестную сказку «Дудочка и кувшинчик», основанную на собирании земляники, которой в этом году множество – и в моем лесочке, и у него. Он занял дачу Эренбурга. Считалось, что Эренбург не приедет из Франции и что его дача переходит к Катаеву. Вчера только Катаев повел меня к себе почитать начало новой пьесы «Санаторий палки» и – сказал:

– Вот наша Бессарабия – (комната сторожихи, которую он удалил с дачи)… Здесь еще румынский запах, но мы скоро его устраним… А вот наша Буковина259. (И указал на маленькую комнатку, где сложил вещи Эренбурга.) Скоро мы очистим комнату от этих вещей.

И вдруг приезжает Эренбург260.

В этот раз, несмотря на обещания возвратить дачу в случае приезда Эренбурга, Катаев настаивал, чтобы дача осталась за ним. На собрании Президиума ССП, которое состоялось накануне приезда Эренбурга, за день до сделанной Чуковским записи, он говорил:

Хотя говорят, что Эренбург завтра приезжает, но я вопрос не снимаю, потому что считаю себя морально гораздо более вправе жить на даче. У меня дети и я работаю. Как это может человек жить за границей, иметь квартиру и 5 комнат и, кроме того, дачу. Мне нужно знать, буду ли я в ближайший год или два жить на даче, так как надо вкладывать средства261.

Петр Павленко, председательствующий на этом собрании, предложил формально закрепить дачу за Катаевым и дождаться приезда Эренбурга, чтобы окончательно разрешить вопрос.

Илья Эренбург с самого начала состоял в списках дачников и следил за строительством городка. В его письмах к секретарю В. А. Мильман в 1934–1935 годах неоднократно мелькали хозяйственные вопросы и пожелания о даче: он писал о ремонте, мебели, интересовался сроками окончания строительства.

Теперь, сначала укрывшись в посольстве Франции в начале немецкой оккупации, а затем с трудом добравшись в СССР через Германию по поддельному паспорту, Эренбург должен был надолго обосноваться в СССР. Его перспективы еще с 1938 года были туманны, будущее – неопределенно. Попытки вернуть дачу оказались безуспешными.

В 1962‑м, когда у Эренбурга вышла книга воспоминаний «Годы, люди, жизнь», Корней Чуковский записал в дневнике:

В дополнение к воспоминаниям Эренбурга, которые все же хороши своим великолепным благородством, я хочу прибавить: когда Эренбург приехал из Парижа и думали, будто он, выступивший против нашего союза с немцами, лишен благоволения начальства, у него отняли переделкинскую дачу и дали Валентину Катаеву, а когда он захотел объясниться с Павленко и подошел к автомобилю, в который садился Павленко, тот «дал газу», и автомобиль умчался262.

Чуковский не знал, что в рукописи книги Эренбург вспомнил о переделкинской истории:

…в Москве пустили слух, будто я – «невозвращенец». Дело было простое, житейское: моя дача в Переделкине кому-то приглянулась, нужен был предлог, чтоб ее забрать. Бог с ней, с дачей! Происходили события поважнее: немцы забирали страну за страной; фашизм грозил всему миру263.

Когда книга стала публиковаться в «Новом мире», Александра Твардовского, главного редактора журнала, смутила резкость этого воспоминания. В письме с перечнем своих замечаний он писал Эренбургу:

«Дача кому-то приглянулась». Фраза как будто невинная, но мелочность этой мотивации так несовместима с серьезностью и трагичностью обстоятельств, что она выступает к Вашей крайней невыгоде264.

После этого Эренбург снял фразу про дачу в журнальной редакции.

Катаев прожил в Переделкине сорок шесть лет. В 1986 году, в конце зимы, на его даче начался ремонт, Катаев вынужденно перебрался в Москву, вскоре одна за другой набросились болезни, и через несколько недель он умер.

Чуковский записывал в дневнике, как Катаев делился с ним своей теорией о том, что в Переделкине многие писатели загубили свои дарования265. Они, словно в катаевской сказке, обретая «кувшинчик», теряли «дудочку». Сам Катаев мог причислить себя к писателям, приумножившим здесь свой талант. В Переделкине он блистал как главный редактор журнала «Юность», принимая на своих изысканных обедах студентов и молодых писателей, здесь написал свои лучшие и самые громкие вещи, в том числе повесть «Алмазный мой венец». Она вышла в 1978 году и вызвала волну возмущения. Катаев не писал неправды, он лишь ловко поворачивал, затемнял и высвечивал факты биографий, рисуя собственную картину судеб современников. О Пастернаке он писал зло и цинично:

Мулат в грязных сапогах, с лопатой в загорелых руках кажется ряженым. Он играет какую-то роль. Может быть, роль великого изгнанника, добывающего хлеб насущный трудами рук своих. Между тем он хорошо зарабатывает на своих блестящих переводах Шекспира и грузинских поэтов, которые его обожают. О нем пишут в Лондоне монографии. У него автомобиль, отличная квартира в Москве, дача в Переделкине266.

Через год он написал повесть о ВЧК, озаглавленную строкой из стихотворения Пастернака: «Уже написан Вертер». В ней явно и скрыто Катаев спорит с Пастернаком, на протяжении всего текста цитирует его прозу и стихи, даже как будто бы описывает его кабинет как одну из комнат своего героя. А дальше, когда Катаев будет возвращаться к Переделкину в рассказах и статьях, он – как бы помимо своей воли, будто движимый чувством вины, ревности или зависти, не способный забыть о нем, – будет писать о Пастернаке как основном действующем лице этого пространства: его могиле на краю кладбища, поле, через которое он сокращал свой утренний путь до станции, доме, в котором Пастернак писал «Доктора Живаго» и где умер. Доме, в котором жил человек иной судьбы и в котором когда-то мог поселиться сам Катаев.

Незадолго до смерти Катаев написал статью «Мое родное Переделкино», в которой кратко обозначил главные вехи и события в своей судьбе – своеобразный итог жизни, зашифрованный в описании ландшафтов. В последних строках статьи Катаев окидывает взглядом писательский городок именно от пастернаковского дома:

Дача, в которой жил Пастернак, смотрит своими террасами на колхозное поле, на Сетунь и на кладбище, которое поэт видел, когда писал свои последние стихи:

«и вы прошли сквозь мелкий, нищенский, нагой, трепещущий ольшаник в имбирно-красный лес кладбищенский, горевший, как печатный пряник…»267

Мой ландшафт был бы не вполне готов, если бы еще не прибавил сюда морозную новогоднюю ночь и маленькую, невероятно яркую луну, зализывающую покрытые снегом леса, и холмы, и лиловое поле своим магическим светом268.

В год, когда эти строки были написаны, семейный музей на даче Пастернака, который два десятилетия поддерживала семья, был уничтожен, родственники – выселены, вещи – выброшены на улицу («Не в грязь же, в самом деле, выбрасывать вещи покойных писателей?»269 – писала Софья Вишневецкая, напомним, по поводу дачи своего мужа). Может быть, так в своей статье Катаев сделал попытку вернуть этот дом историческому ландшафту Переделкина? Он не знал, что через шесть лет здесь откроется музей Пастернака.