Исаак Бабель, входивший в близкое окружение Горького, оказался в списках на переделкинские дачи осенью 1934 года, быстро продвинулся в основные списки и вносил кооперативный пай. Но поселился в Переделкине только в апреле 1938 года, когда Литфонд перевел дачи в свое ведомство.

Жена Бабеля Антонина Пирожкова вспоминала, что он долго отказывался заселяться в Городок писателей: смущала близость других писателей, странная задумка поселить всех в одном месте. В конце концов он согласился ради маленькой дочери, хотел, чтобы она росла на природе. В письме матери и сестре Бабель писал: «…раньше не хотел селиться в так наз. писательском поселке, но когда узнал, что дачи очень удалены друг от друга и с собратьями встречаться не придется – решил переехать»231. Вероятно, Литфонд сохранил для него дачу, учитывая необходимую «квалификацию» Бабеля: писателей такого масштаба после прошедших арестов оставалось все меньше.

В Переделкине для Бабеля был готов небольшой домик с одноэтажной верандой, поблизости были здание Дома творчества и дача Всеволода Иванова, который стал приемным отцом для сына Бабеля. Дом приходилось подготавливать к зимним месяцам: не был закончен фундамент и не было подведено электричество, так как он еще никому не сдавался надолго. Весной писатель с жалостью наблюдал за еще не стаявшим подмосковным снегом, слабо и медленно пробивающейся переделкинской растительностью и мечтал поселиться в маленьком домике в Одессе, куда ему так и не довелось приехать.

Семен Липкин вспоминал, как вместе с Борисом Лапиным и Захаром Хацревиным приходил к Бабелю (все трое жили в граничащем с его дачей Доме творчества):

Бабель жил один, семья к нему еще не приехала. Он встретил нас приветливо, пошли погулять. Шутил, обратил наше внимание на то, как жутко светятся под крупными звездами деревья в серебряном снегу: мертвецы стоят в саване232.

В летние месяцы Бабель писал друзьям в Одессу, что вынужден по ночам накрываться одеялом и топить печи весь день233.

И все-таки к лету Переделкино очаровало писателя, он писал в письмах, что завел кур, корову (на самом деле это было хозяйство дворника – привычный для Бабеля «прием»: сообщать о себе нелепые, неправдоподобные сведения). Он держал голубей, наслаждался погодой, лесом и уединением, подолгу гулял – дом действительно оказался удаленным, стоял в лесу, и можно было принимать душ прямо на улице, так как поблизости не было ни души, но главное – долго и серьезно работать234. В письме к А. Г. Слоним Бабель писал: «В Москве я захватан, истерзан, мелко озабочен; здесь маленько расправляюсь душой, что-то накапливаю…»235

Антонина Пирожкова описывала, как был устроен переделкинский кабинет Бабеля:

На даче он выбрал себе для работы самую маленькую комнату <…> почти вся мебель была новой – из некрашеного дерева, заказанная им на месте столяру. Там стояли топчан с матрацем – довольно жесткая постель, как любил Бабель; у окна – большой, простой, во всю ширину комнаты стол для работы; низкие книжные полки и купленное в Красном Кресте кресло с кожаным сиденьем. На полу – небольшой текинский ковер236.

Переводчица Татьяна Стах вспоминала, что в переделкинский период Бабель много работал, иногда прерывался на прогулки по саду, «сосредоточенно о чем-то размышляя и ни с кем не разговаривая. Был рассеян»237.

В Переделкине Бабель работал над киносценарием, циклом «Новые рассказы», большой прозаической вещью, писал, как всегда, долго и трудно, сталкиваясь с тем же, с чем и переделкинские соседи. «Есть такая детская игра в фанты: барыня послала сто рублей, что хотите, то купите, да и нет – не говорите, белое, черное – не называйте, головой не качайте. По такому принципу я писать не могу»238, – признавался он в 1937 году своему одесскому приятелю, однокласснику М. Н. Беркову.

В 1937–1938 годах Бабель много работал над киносценариями, ему приходилось видеться с Вишневским, искать его одобрения: последний записывал в дневнике, как принимал Бабеля на обеде в новой квартире в Лаврушинском переулке. Весной 1937 года Бабель хлопотал о «Бежином луге» – совместной работе с Сергеем Эйзенштейном, которая никогда не попадет на киноэкраны.

Вишневский был давним литературным и идеологическим оппонентом Бабеля: оба написали о Первой конной армии. Сборник рассказов «Конармия» (Бабеля) и пьеса «Первая конная» (Вишневского) отличались так, как будто были созданы в разных реальностях. За сборник откровенных талантливых рассказов, которые имели огромный успех и выходили даже в приложении к газете «Правда», Бабель подвергся нападкам в 1924 году. Атака исходила от главнокомандующего Первой конной Семена Буденного, соседом которого Бабель ненадолго окажется по свойственной для Переделкина иронии.

Гражданин Бабель рассказывает нам про Красную Армию бабьи сплетни, роется в бабьем барахле-белье, с ужасом по-бабьи рассказывает о том, что голодный красноармеец где-то взял буханку хлеба и курицу; выдумывает небылицы, обливает грязью лучших командиров-коммунистов, фантазирует и просто лжет.

Обвинения в статье, якобы написанной от лица Буденного239 для журнала «Октябрь», грозили перейти в уголовный процесс, однако у нее не было опасных последствий. За Бабеля заступался Горький, спор между ним и Буденным продолжался на страницах «Правды» 1928 года:

Бабель способен. Нас вовсе не так много, чтобы мы могли отталкивать от себя талантливых и полезных людей. Вы не правы, тов. Буденный. Вы ошибаетесь240.

Позже уже Всеволод Вишневский напомнил об этом споре Горькому. Он писал ему о своей пьесе «Первая конная»:

Моя книга – книга рядового буденновца, до известной степени ответ Бабелю <…> Я 16 лет на военной (морской) службе – и написал только то, что видел и перенес. Имена в книге настоящие, факты тоже. Все сказано: как бились, как погибали, как делали погромы и как искупали вину. Несчастье Бабеля в том, что он не боец. Он был изумлен, испуган, когда попал к нам, и это странно-болезненное впечатление интеллигента от нас отразилось в его «Конармии» <…> Верьте бойцу – не такой была наша Конная, как показал Бабель241.

Никакого «ответа Бабелю» в пьесе вашей нет, – отвечал Горький, – и хороша она именно тем, что написана в повышенном, «героическом» тоне… Бабеля – плохо прочитали и не поняли, вот в чем дело! Такие вещи, как ваша «Первая конная» и «Конармия», нельзя критиковать с высоты коня242.

«„Конармия“ явилась для меня лишь поводом для выражения волновавших меня жутких настроений, ничего общего с происходящим в Советском Союзе не имеющих», – так будет записано в показаниях Бабеля на допросе уже через год после заселения в Переделкино, в конце мая 1939 года.

«Конармия» не станет основой для обвинений Бабеля: заграничные поездки к родственникам, встречи с иностранными писателями, близость к Ежову и его кругу, показания, самооговоры, записанные в стенах самой страшной, пыточной тюрьмы НКВД Сухановки после нескольких суток непрерывных допросов, станут достаточным материалом для обвинения. Многолетнее общение с чекистами в самых высоких кругах сделало свое дело. Притягательный материал для писателя, от которого Бабель, всегда искавший натуру, не мог отказаться, стал для него роковым – «изобличен показаниями репрессированного участника заговора Ежова Н. И.»243.

Как же проходил арест? В мае 1939 года Бабель жил один в Переделкине, стараясь скорее закончить сборник рассказов. Весна была холодной, 10 мая шел снег. «Я уже обосновался за городом и чувствую себя превосходно – надоело только печи топить»244, – писал он матери и сестре.

За несколько недель до этого Бабелю в Москву позвонил Фадеев (в Переделкине их дачи граничили друг с другом), чтобы узнать, не собирается ли он надолго уехать и готовятся ли какие-то его вещи к публикации245. Позже Фадеев и Павленко направили А. А. Андрееву фамилии писателей, исключенных из списка для награждения (крупных писателей наградили орденами). Ордена не предусматривались для Бабеля, Пастернака, Олеши и Эренбурга по причине сомнительного «политического лица»246.

Арест произвели ночью 15 мая. Антонина Пирожкова описывала, как странно была построена эта процедура. Приехав в московскую квартиру и не застав Бабеля, сотрудники НКВД отвезли ее в Переделкино и велели постучать в дверь его комнаты и позвать его, чтобы он услышал ее голос.

Я постучала и услышала голос Бабеля:

– Кто?

– Я.

Тогда он оделся и открыл дверь. Оттолкнув меня от двери, двое сразу же подошли к Бабелю.

– Руки вверх! – скомандовали они, потом ощупали его карманы и прошлись руками по всему телу – нет ли оружия.

Бабель молчал. Нас заставили выйти в другую, мою комнату; там мы сели рядом и сидели, держа друг друга за руки. Говорить мы не могли247.

После ареста мужа Антонина Пирожкова ждала его возвращения почти два десятилетия, поначалу верила сообщениям о том, что его видели в тюрьме, что он пишет и готовится к освобождению, одной из первых добилась его реабилитации еще в 1954 году, но только в 1984‑м узнала истинную дату смерти. Бабель был расстрелян ночью 27 января 1940 года в Бутырках. До приговора он подвергался страшным пыткам, его работы, изъятые в Переделкине и в Москве, были уничтожены по окончании следствия.

После ареста Бабеля его дача, как и в других случаях, была опечатана сотрудниками НКВД. Начались хлопоты о возвращении дома для передачи следующим писателям: Литфонд боялся очередного вселения сотрудников наркоматов. Ходатайство было составлено директором Литфонда М. Д. Оськиным и председателем Правления Литфонда Константином Фединым и отправлено Берии. На документе значилась резолюция «Передать»248. Дачу предложили следующему кандидату – Самуилу Маршаку, который отказался «по мотивам ее плохого местоположения»249.

Следующим претендентом на дом автоматически становился Всеволод Вишневский, автор «Первой конной». Через месяц с небольшим после ареста Исаака Бабеля Вишневский нанял дворника и начал ремонт. Он надолго обосновался в Переделкине. Литфонд позволил ему не оплачивать накопившуюся задолженность: «Задолженность по аренде быв. арендатора Бабеля Руб. 1359-34, как безнадежную списать на потери»250.

После смерти Вишневского в 1950 году его жена, художница Софья Вишневецкая, работала в переделкинском доме над его шеститомным собранием сочинений. Когда в 1959 году Литфонд предпринял попытку освободить дачи от вдов и матерей умерших писателей, она написала Федину письмо, полное негодования:

Я надеюсь, что в отношении меня будет учтено и не забыто то, что мной сделано на этой даче за 8 лет, и то, что я еще сделаю, т. е. напишу книгу о Вишневском.

В постскриптуме она прибавляла:

«В помещении», которое я должна освободить – находится, кстати и кабинет Вс. Вишневского. «Помещение», которое я должна освободить, находится, кстати, на ул. Вишневского. Можно и об этом подумать товарищам из Литфонда. Не в грязь же, в самом деле, выбрасывать вещи покойных писателей?251

Дача Бабеля сдавалась писателям до 1990‑х годов и впоследствии была утрачена, но улица, на которой она находилась, и сегодня носит название проезд Вишневского.