…часы Спасской башни возвестили столице о том, что наступил новый, 1938 год, и в эту минуту в родильном доме им. Клары Цеткин раздался первый крик только что родившегося ребенка. Первым ребенком 1938 года оказался сын г-ки З. Н. Пастернак – он родился ровно в 0 часов 1 января <…> Десятки счастливых отцов и матерей праздновали в эту ночь не только встречу Нового года, но и рождение новых, счастливых советских детей… —
так «Вечерняя Москва» сообщала о наступлении Нового года – и о рождении сына Бориса Пастернака.
В жизни советских писателей 1938 год станет оттепельным. Уже 18 января наступили временные идеологические послабления: вышло постановление Пленума ЦК «Об ошибках парторганизаций»212, до отстранения и последующего ареста Ежова оставалось несколько месяцев.
Третьего февраля Афиногенову был возвращен его партийный билет, а 26 февраля его восстановили в Союзе писателей. «Да, во всей этой истории был только один принципиальный человек, который оказался правым, – это Сейфуллина!»213 – смирялся Ставский с необходимостью реабилитировать драматурга.
Предчувствуя перемены, за неделю до восстановления в партии Афиногенов записывал в дневнике: «Опять лыжи. Сегодня учился поворотам, радовался успехам, был совсем один и, катаясь, пел громко, говорил c собой, свистел, был счастлив…»214 Возобновились его поездки в Москву, в переделкинском доме вновь появились гости, покер, совместные прослушивания музыки и чтения, вернулись заказы на пьесы. Сосед Александр Малышкин на станции, взволнованный и счастливый, долго жал руку: «Ведь это какой-то пример высшей справедливости! Вот – у нас не может пострадать невинный человек. Поздравляю вас. Это – потрясающе и великолепно»215.
Партийные и писательские заседания не позволяли Афиногенову работать над начатым романом и вести дневник: продержавшись два месяца, он почти оставил его, погрузившись в общественную и литературную жизнь. Тем не менее Афиногенов был благодарен страницам, не позволяющим ему забыть о том, что случилось с ним всего несколько месяцев назад, и о своем нравственном перерождении.
Жизнь налаживалась и у соседей – к «Челюскиниане» Сельвинского был благосклонен Сталин, у Инбер намечалась творческая встреча. В Переделкине установилось затишье: писатели были заняты переездом в новые квартиры в только что сданном кооперативном доме в Лаврушинском переулке, приглашали родственников и знакомых пожить на дачи.
Внезапно, переданная Ставским, по Городку писателей разлетелась новость о Пильняке: «шпион четырех держав».
…четырежды продавшийся! Это тоже в пильняковской беспринципной манере, падать, так уж сразу на все четыре стороны… Какая после этого может быть вера словам! И не только словам, но и внешней жизни. Как мирно он сажал свои деревца, красил забор, стлал линолеум, писал роман…216 —
записывал в дневнике потрясенный, не способный усомниться Афиногенов.
Последним зловещим отголоском 1937 года стал арест 4 февраля заведующего сектором иностранной литературы Гослитиздата, в прошлом корреспондента ТАСС в Вене, Петра Николаевича Ионова217 в доме Ильи Сельвинского. Поэт по просьбе главы Гослитиздата Н. К. Накорякова, который теперь и сам был снят с должности, предоставил Ионову дачу на время. Свидетельством об этом станет ходатайство директора Института мировой литературы имени А. М. Горького И. К. Луппола (и он в будущем разделит участь Ионова) перед Ежовым с просьбой опечатать дачу Сельвинского218. Резонанс в писательском сообществе был большой, именно поэтому в своей остроумной зарисовке о Переделкине Леонид Соболев писал, что на даче Сельвинских «под сенью печатей продолжают жить неосторожно пущенные им на дачу люди»219.
В Союзе писателей наметились большие перемены. В конце 1937 года в ЦК и Союз посыпались жалобы и доносы на Владимира Ставского. Писали, что его работа привела ССП в тупик, уничтожила критику, работу с молодыми писателями, обострила взаимоотношения беспартийных и партийных писателей, отняла у писателей возможность работать. В «Правде» и «Комсомольской правде» появились статьи с критикой работы ССП и его руководителя. «Теперь все ходят и ждут перемен… Везде говорят о полном крахе руководства Союзом»220, – отмечал с неохотой вернувшийся на заседания Афиногенов.
Ряд постановлений и заседаний ЦК ВКП(б) вылились в полную перестройку работы Союза. Весной 1938 года Ставский был отправлен в продолжительный отпуск, место секретаря должен был занять его давний соперник Александр Фадеев (официально он займет эту должность в январе 1939 года), а непосредственное руководство было поручено группе писателей, руководящей «пятерке» в лице Петра Павленко, Леонида Соболева, Валентина Катаева, Анны Караваевой и Валерии Герасимовой.
Теперь Ставский принимал участливые советы партийных начальников по культуре писать рассказы и был обижен на кажущееся ему несправедливым отстранение от работы в ССП. «Можно мне не ходить в Союз?»221 – спрашивал он у заведующего отделом печати и издательств ЦК ВПК(б) и удивлялся в блокнотных записях, что литературная жизнь писателей не исчерпывалась собраниями и заседаниями: «„Прогульщики“-то, оказывается, за эти годы писали книги»222.
Неудача постигла и Всеволода Вишневского. Сценарий «Мы, русский народ», над которым он работал в Переделкине, не был принят на киностудии. Афиногенов записал в дневнике:
…на Мосфильме забраковали семь сценариев и среди них первый – «Мы русский народ!» Воображаю самочувствие Вишневского. Два ордена, медаль, слава, почет – и вот тебе по морде! И поделом. Сценарий ужасно плох и держался на поверхности только благодаря нажимам авторитетов и слухов, распространявшихся доброжелателями223.
Первого апреля состоялась официальная и окончательная передача Городка писателей Литфонду. Первопоселенцам возвращали взносы, а в очередь на аренду выстроились новые кандидаты. Распределение дач проводилось быстро и бойко при помощи тайного голосования.
Зимой, боясь потерять права на дачи, Владимир Лидин, Константин Федин и Леонид Леонов, состоящие в правлении «Городка», попытались убедить управляющего делами Совета народных комиссаров СССР Н. А. Петруничева не ликвидировать кооператив. В обращении говорилось:
Только длительное пользование на кооперативных началах может обеспечить в данном случае то большое творческое дело, которое было создано по постановлению партии и правительства. Мы очень просим вас учесть все эти соображения при решении вопроса о судьбе нашего Кооператива.
В конце обращения писатели давали обещание подобрать достойную замену исчезнувшим коллегам:
Что касается дач, которые за это время освободились, они будут переданы писателям, качество которых обеспечит ту же писательскую квалификацию, которая принималась во внимание при первоначальном составлении списков224.
Новые имена «квалифицированных» писателей заполонили литфондовские протоколы. Накануне 40-летнего юбилея творческой деятельности драматург Константин Андреевич Тренев получил дачу Ивана Беспалова, дом Артема Веселого передали Эренбургу225. Новоиспеченный глава ССП Александр Фадеев занял дачу Зазубрина. Приехавшему из Ленинграда Чуковскому была назначена дача Пильняка226.
Распределение происходило, когда некоторые прежние владельцы, например Артем Веселый и Борис Пильняк, были еще живы. Вероятно, узнав, кому изначально принадлежала назначенная для него дача, Чуковский отказался и получил в аренду новый, ранее не заселенный дом, в котором прожил до конца жизни и в котором сейчас находится его музей. «Я дал себе слово не встречаться здесь с писателями. Но сейчас у меня был сын Всеволода Иванова, потом пришла мадам Федина, меня зазвал в гости Павленко… Удастся ли удержаться?»227 – писал он дочери Лидии после первой ночи, проведенной в Переделкине.
Вскоре Литфонд постановил разделить дачу Пильняка между Леонидом Соболевым (совсем недавно он был лишь гостем, покупавшим «билеты» на Афиногенова и Пастернака) и Евгением Петровым. Случаи, когда дачу делили несколько семей, постепенно станут практикой в Городке писателей и возможность арендовать целую дачу скорее будет восприниматься как исключительная.
Однако дачу № 23 не удалось сразу передать новым арендаторам: летом 1938 года произошел инцидент, вынудивший Александра Фадеева обратиться к Молотову. Дачу заняли сотрудники Наркомата оборонной промышленности228, которые не планировали покидать хорошо обустроенный дом ни при каких обстоятельствах. Звонки и письменные обращения Литфонда и ССП не давали результатов. Ее удалось отстоять благодаря усилиям молодых писателей Павла Нилина и Сергея Диковского, которые самовольно заселились на пустовавшую дачу в зимние месяцы.
Осенью была организована комиссия по обследованию Городка писателей, которая должна была проверить состояние дач. Для технической экспертизы пригласили инженера Иосифа Абрамовича Фура, комиссию консультировал строивший дачу Веры Инбер архитектор Василий Ушаков. Осмотрев дома Мариэтты Шагинян, Федора Панферова, Константина Тренева, Петра Павленко, Бориса Пастернака и Ильи Сельвинского, комиссия подтвердила худшие предположения: многие дома пришли в катастрофическое состояние, были поражены грибком, требовали замены окон и переустройства печей229. Еще в 1935 году Мариэтта Шагинян писала Молотову отчаянное письмо о состоянии дач в Городке писателей:
У меня впервые в моей жизни появился ревматизм головы, вчера был врач и сказал, что дальнейшая жизнь на даче грозит всем гибелью… Это не подарок Советского правительства. <…> Самое страшное зло – это сырость, и надо сделать большие осушительные работы уже сейчас, чтобы мы не оказались с нашими семьями инвалидами230.
После произведенной комиссией ревизии Мариэтта Шагинян отказалась от дачи, и дом был поделен между Николаем Виртой и Леонидом Соболевым (дачу переоборудовали в двухквартирный дом). На соседнем участке Николай Ляшко передал право аренды вместе с накопившимся долгом Льву Кассилю. В 1939 году одну из комнат дома Владимира Бахметьева снял критик Юрий Либединский с женой, начинающей писательницей Ольгой Неклюдовой.
Впоследствии с арендаторами будет заключаться уже не пожизненный, а десятилетний арендный договор. Эпоха переделкинского «феодализма» подходила к концу. Новые жильцы обживали арендные владения. Имена прежних оставались только в документах: № 23 (бывш. Пильняка), № 9 (бывш. Ясенского) – так было проще идентифицировать дачи.