18 июня 1936 года умер Горький. Весть о его смерти сопровождает писателей в первые недели переделкинской жизни. «Теперь мне жить не дадут»77, – говорит после его ухода Исаак Бабель, которому будет суждено провести последнюю ночь на свободе в Переделкине. Для многих советских писателей это дни большого потрясения: из жизни ушел ориентир и заступник. Наступали иные, еще более суровые времена.
В письме любимца А. М. Горького Владимира Зазубрина (в предсмертные дни он бывал у Горького, участвовал в похоронах, говорил о нем на траурном собрании) видно отражение той тенденции, которая будет наблюдаться в Переделкине в первые годы существования поселка:
Мне только было очень тяжело этим летом после смерти Алексея Максимовича. Вот и все. Лето все я провел скверно. Старался забыться только тем, что весь отдавался стройке, или достройке дачи78.
Окрестное пространство становится для Зазубрина местом обособления в период горя и неопределенности. Через год его сосед, молодой драматург, бывший рапповец Александр Афиногенов будет писать о нем:
Он ведь собирался прочно сесть тут, вывел постройки, работал как Робинзон, огораживая себя и по-кулацки собирая каждую щепку в лесу… Он рассчитывал надолго, до конца жизни <…>79.
Зазубрин, всегда чувствующий свою неуместность в писательской элите, будет первым, за кем придут в 1937 году.
Новопостроенные дачи в Городке писателей действительно нуждались в существенных доработках. Дома, пахнущие свежей стружкой, приходилось доводить до приемлемого вида самостоятельно: они сдавались недоделанными и требовали больших финансовых вложений. Жена главного редактора Гослитиздата Ивана Беспалова вспоминала, что они сами достраивали балкон, лестницу на второй этаж, занимались внутренней отделкой и благоустройством участка и сторожки80. Предполагалось, что на кооперативных дачах будут жить долго, осядут.
Особую часть жизни достройка дачи занимала у семьи Александра Афиногенова. Его жена, американская коммунистка Евгения (Дженни) Бернардовна Марлинг рьяно взялась за улучшение недостроенного дома, браня строителей за перерасход материалов, рассказывая, как строительный бизнес принято вести в США, и подспудно выучивая названия инструментов и работ.
Афиногенов наблюдал за работой маляров, стекольщиков и кровельщиков и подробно документировал застройку в дневнике, в котором также возникает мотив укрытия, неожиданной уверенности, которую давала «своя» земля:
Потом он ходил по лесному участку, отгороженному для него, и все щупал руками каждое дерево, радовался папоротнику, растущему на ЕГО участке, ревниво следил за линией лесной границы <…> Когда сосед, хороший его друг, попросил разрешения передвинуть забор, чтобы спрямить линию около колодца – он ощутил в себе мгновенное чувство жалости, что спрямление это пройдет по ЕГО земле, он сейчас же подавил в себе гадкое чувство собственника, но то, что промелькнуло, показало, как живуче было желание ОТГОРОДИТЬСЯ от остального мира, ощутить свое, неприкосновенное и на этом неприкосновенном жить до конца дней своих, улучшая, совершенствуя, радуясь81.
Несмотря на недоделки и траты, новоиспеченные дачники радовались возможности сменить стесненные жилищные условия, временные и неудобные квартиры и комнаты на просторные деревянные дома, построенные в стиле английских коттеджей конца XIX века. Писатель и журналист В. В. Гольцев, навестив Пастернака в Переделкине, писал жене о своих впечатлениях:
…Дома для писателей построены в лесу и на опушке в местности очень привлекательной. Это именно дома, а не дачи: солидные, двухэтажные, оштукатуренные; внутри с электричеством, террасами и балконами, но все разные. У Пастернаков участок похуже, чем у Леонова, Ясенского, Федина и Павленко, но все-таки очень хорош. У них 6 комнат и огромная кухня, в которой можно танцевать82.
Новоселы принимали многочисленных гостей. Прозаик и житель Переделкина Виктор Панов вспоминал, как отмечал новоселье Борис Пильняк:
Не столы заняты кушаньями, а две широкие доски, положенные на подпорки высотою в пояс человеку. Подходи к доскам и бери с блюда, что тебе нужно, наливай в бокал, в рюмку из любой бутылки. Помощницей была дочь Пильняка Наташа <…> Она улыбалась Константину Федину, Борису Пастернаку, Николаю Погодину… Кто-то из гостей сказал, что на новоселье, по старинному обычаю, надо бы принести лапти и онучи. Посмеялись. Пастернак подарил Борису Андреевичу книгу. Хозяину желали долгого житья на этой даче…83
Писательница Галина Колесникова описывала похожую сцену:
Издали я наблюдала, как происходило заселение выстроенных для писателей дач. Видела, как однажды гости с бокалами в руках переходили по доскам над вырытыми для труб канавами. Из окон новых домов доносилась музыка, пение, веселые голоса84.
Писатели отдавались дачной жизни, налаживали быт, засаживали сады, выращивали клубнику, совместно проводили досуг. В поселке устроили общее волейбольное поле, на котором для игр встречались семьями. Сцены дачной идиллии 1936 года хорошо отражены в воспоминаниях тогдашних детей.
Падчерица Ильи Сельвинского вспоминала:
Вот едет на велосипеде Артем Веселый играть в волейбол. Площадка была на поле против дачи Павленко <…> Во время игры он был серьезен и неразговорчив. Всегда в темной одежде <…> Вот идут мои родители сверху, и показываются Пастернаки снизу85 <…> Сейчас перед моими глазами стоит на подаче с папиросой во рту Зинаида Николаевна Пастернак. Мяч не долетает. Она похохатывает и что-то бормочет себе под нос, а мама заливается смехом86.
Этому воспоминанию вторит и другое, детское, Н. К. Фединой:
1936‑й год – наше первое лето в Переделкине. Все дачи уже заселены. Каждый устраивает дом и участок по своему вкусу. Кто разводит ягоды, сажает фруктовые деревья и кустарники, кто увлекается цветами, кто – огородами. Одним словом, все наслаждались жизнью на природе, вдали от городской суеты. Писатели трудились не только в саду, но и за своими рабочими столами. Тесно общались друг с другом. Отец был особенно близок с Вс. Ивановым, своим старым товарищем еще со времен «Серапионовых братьев», Пастернаком, Пильняком, Леоновым.
Ходили в гости, гуляли, читали стихи и прозу, слушали музыку – чаще всего у Афиногенова. К Пастернакам приезжал Генрих Густавович Нейгауз. И вот большая компания писателей с семьями отправляется на дачу Пастернаков слушать Шопена в исполнении знаменитого музыканта <…>87.
Каждый писательский дом отличался рядом деталей: балкончиками, террасами, отделкой фасада. Отличались и увлечения дачников. Владимир Зазубрин создавал большое хозяйство, построил баню, хлев, закупал домашнюю птицу. Леонид Леонов, поселившийся одним из первых еще в 1935 году, собирал редкие растения для сада, выращивал кактусы, отстроил красивую голубую теплицу. Константин Федин разбил сад, который в поселке называли парком. Петр Павленко иронически писал в одном из писем:
Сосед мой Федин – сваакер. Он только что купил мельницу и обустраивается. Садовник деревянным циркулем научно чертит землю, втыкает вехи, рисует узоры. Тут клумба, там газон, здесь аллея88.
Вера Инбер занималась обстановкой дома, коллекционировала картины и фарфор. Владимир Лидин собирал редкие издания. Николай Погодин – радиолы и магнитофоны. Борис Пастернак довольствовался большим дубовым столом и маленькой плиткой для подогрева еды, обрубал сухие еловые сучья для хвороста, до зимы купался в мелкой Сетуни. Борис Пильняк гулял среди леса то в восточном халате, то в пальто из змеиной кожи. Поселившийся в Переделкине позже остальных, в 1938 году, Исаак Бабель заказал на участок голубятню89.
На соседнем участке Александр Фадеев, занявший в 1938 году дачу Зазубрина, устроил пруд. «Это была его забава, его отдых. Он любил чистить этот прудик. Завел в нем каких-то рыб, которых осенью вылавливал», – вспоминал К. Л. Зелинский90.
Смерть Горького, нарастающая литературная травля, отзвуки приближающегося большого террора, войны – чем громче становился «шум времени», тем усерднее отдавались переделкинской жизни писатели.
Летом 1936‑го в СССР приехал французский писатель Андре Жид. Он приезжал в Переделкино, бывал у Пильняка, дважды посетил Пастернака. Об одной из этих встреч Пастернак расскажет у себя на даче литературному критику, имя которого неизвестно, известен лишь агентурный псевдоним – Февральский. Конфиденциальная информация о встрече с французским писателем, но больше о состоянии самого Пастернака и переделкинских настроениях той поры точно передана этим человеком в агентурном донесении от 7 августа 1936 года:
Вот построили нам дачи, учредили нечто вроде частной пожизненной собственности и думают, что, глядя на землекопов и плотников, возящихся под моими окнами, я буду воспевать, как им приятно строить эту дачу для меня. Ерунда. Я слишком взрослый, чтобы можно было перестроиться. Кругом фальшь, невероятная глупая парадная шумиха самого дурного сорта (меня вчера хотел снять репортер «Торгово-промышленной газеты» при получении продуктов из авто «Гастронома»), ложь, неискренность, фарисейство <…> Идет страшная волна мещанства, – у нас все хотят сделать навечно, ведь сейчас добрались до семьи и хотят к ней насильно привязать человека <…> У нас из всего делают обязанность, официальщину <…> Я устал. Бороться не буду, но и потакать всему этому тоже не собираюсь. Сейчас хочу снова писать прозу. И затем – мечтаю уехать за границу, поездить, поглядеть мир91.
Мечты об отъезде были несопоставимы с реальными обстоятельствами. Пастернак, выражая тревогу и неуверенность в собственном будущем, пишет за границу родителям осенью 1936 года о жизни в Переделкине, новом большом доме, который скорее становится обузой, и обиходе, «временность которого… с каждым днем все ясней»:
Из Волхонской тесноты я попал в двухэтажный, наполовину мне не нужный дом, не только учетверяющий ежемесячное орудованье тысячами и пр., но, что посущественнее, требующий столь же широкой радости в душе и каких-то перспектив в будущем, похожих на прилегающий лесной участок. Хотя напрасно я поэтизирую нравы поселка: при существующей кругом жизни они далеко не так безобидно невинны: может быть, и с радостью в душе меня бы так же оскорбляла нота жадности и мещанства, в нем сказавшаяся92.
Требующий «широкой радости в душе лесной участок» окажется далеко не радостным. О дачах, расположенных на этой улице, Борис Пильняк писал:
Когда дачи были построены, выяснилось врачами и лесными специалистами, что дачи эти… для проживания вредоносны, – они не только бессолнечны, но и стоят на заболоченной почве93.
Вскоре выяснится, что и «перспективы в будущем» для многих дачников окажутся соответствующими. Конец первого дачного лета принес страшные известия: состоялся первый московский процесс над Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым. На обсуждении их приговора в Президиуме Союза писателей драматург Всеволод Вишневский призывал искать внутренних, скрытых врагов и бороться с ними. Он возмущался небоевым настроем некоторых писателей:
И вот это спокойствие в писательской среде – дачи, заборы. Но знайте, что скоро вам будет не до заборов94.