Осенняя ночь в деревне обволакивала всё плотным, влажным покрывалом. Воздух был густым, пахнущим прелой листвой, сырой землей и где-то вдалеке — дымом из остывающей печи. Авдотья Никитична в сопровождении своего неизменного черного спутника — кота Василия, шла сквозь деревенскую тьму. В кромешной темноте кот становился лишь сгустком тени, и случайный наблюдатель мог бы решить, что старуха спятила и разговаривает сама с собой, блуждая в ночи. — Увидел? Кто Ыркой стал? — спросила Евдокия. Её голос был едва слышен, словно растворяясь в тишине. — Это был паренек Воронцовых, тот, что предпоследний повесился, — поведал кот. Бабка, не отвечая, направилась к дому Рязановых. Еще днем она обещала семье, что придет на ночное бдение. Дверь им открыла убитая горем мать. Её глаза были красны от слез, а отец стоял рядом, сломленный. Они отдали старухе ключи, сбивчиво уверяя, что утром придут и сменят её. Изба дышала древностью. Тяжелые, потемневшие от времени бревна стен, казалось, хранили в себе отзвуки прошлых жизней. Воздух здесь был неподвижен и тяжел, пропитан запахом ладана и чего-то неуловимо гнилостного. Авдотья увидела покойного. Он лежал в гробу, покоившемся на трех массивных табуретах посреди комнаты, словно черный алтарь. Парень был молод. На его лице застыло выражение некоего умиротворения, словно он просто уснул, и даже серый костюм, в который его нарядили, казался слишком обыденным для такого трагического финала. Старушка, не проронив ни слова, задернула занавески, погрузив комнату в еще более глубокий мрак. Затем зажгла единственную свечу, отбрасывающую пляшущие тени на стены. Чуть погодя она открыла дверь, и в дом вошел кот. Дождавшись «ведьминого часа» — времени, когда связь между миром живых и мёртвых ослабевает, позволяя душам вернуться на землю, — Авдотья взяла трепетно мерцающую свечу и старинное зеркало, вынутое из кармана платья. Сама ночь при этом казалась сгущённым мраком. Подойдя к покойному с головы, она осторожно расположила зеркало так, чтобы в его потускневшем отражении увидеть лицо усопшего. Лунный свет, пробивающийся сквозь неплотно задернутые шторы, лишь усиливал таинственность момента. Кот Василий, черный как ночь, молча наблюдал. Его глаза горели в темноте, словно два уголька. Авдотья, понизив голос до ласкового шепота, обратилась к безмолвному телу: — Алешенька, милый… На том свете-то говорят покойнее. Да только зачем же ты так? Отчего же на петлю полез? В ответ лишь тягучая тишина, нарушаемая потрескиванием фитиля свечи. Прошло несколько минут, и тьма в избе сгустилась. Казалось, она ожила. И вдруг, в отражении зеркала, которое держала Авдотья, произошло нечто пугающее. Хоть лицо Алёшеньки оставалось неподвижным, однако губы покойного, до этого застывшие в вечном покое, начали шевелиться. Медленно, неестественно, словно подергиваемые невидимыми нитями, они дергались в разные стороны, придавая лицу мертвеца жуткое подобие жизни. — Ааааа… — тихий, еле слышный стон, полный невыносимой тоски, вырвался из бездвижных губ. Евдокия замерла, её сердце заколотилось быстрее. Она ждала. — Здравствуй, Авдотья Никитична… — протянул умерший. Его голос был хриплым, скрипучим. В нем ощущалась чужая, нечеловеческая интонация. В глазах кота разница была разительной: отражение в зеркале оживало, двигая губами, в то время как настоящее тело, лежащее в гробу, оставалось чуждым всякому движению. Слова мертвеца не дрогнули Авдотью. Она медленно подняла свечу, направляя дрожащий свет на отраженное в зеркале лицо. — Алешенька, касатик, — её голос оставался ласковым, но в нем появилась стальная нотка, — неужто сам, горемыка, с жизнью справился? Али кто тебя довел до конца такого? В отражении губы покойника снова шевельнулись, медленно, вытягиваясь в подобие кривой усмешки. — Довел… — протянул покойный на выдохе. — Кто? — вопрошала Авдотья. Её рука, держащая свечу, слегка дрогнула. — Скажет тот, кто помечает, — голос стал ниже, словно из преисподней. — А кто ж помечает, Алешенька? — вопрошая Авдотья приблизилась. Старушка уже плохо слышала, а покойный говорил очень тихо. — С-с-староста… — проговорив это, челюсть мертвеца задергалась и застучала с невероятной скоростью, словно покойного пронзил дикий холод. В этот момент кот Василий, до этого молчаливый наблюдатель, издал низкое, прерывистое рычание. Его взгляд был прикован к окну, задернутому шторами, где, казалось, ничего не было, кроме непроглядной тьмы. Авдотья быстро повернулась. Сначала — глухой удар в окно. Затем еще один, сильнее. Тут же послышалось настойчивое постукивание в дверь, перешедшее в барабанную дробь. И снова — удар в другое окно, за которым последовал целый град ударов. В двери и окна заколотили с такой яростью, что казалось, дом вот-вот рухнет. Кот издал звук, похожий на сдавленный скулеж. Внезапно свеча в руках Авдотьи ярко вспыхнула, а затем почти погасла, отбросив на стены угловатые пляшущие тени. Старушка, обеспокоенно прикрывая огонек ладонью, проговорила: «Нехорошо…» Затем вновь поднесла зеркальце к Алёшеньке. В тусклом свете, отражения, лицо покойника исказилось. Теперь это была не просто неестественная подвижность губ, а живое, искаженное гримасой агонии лицо. В зеркале, которое Авдотья все еще держала, произошло нечто немыслимое. Глаза покойного, два мутных безжизненных озера, распахнулись. Они уставились прямо на нее, не отрываясь, полные такой нескрываемой животной злобы, что, казалось, само отражение начало пульсировать. — Е-е-есть… — проскрипел мертвец, и его голос, теперь уже не шепот, а скрип ржавых петель, заставил воздух сгуститься. Авдотья отшатнулась. Тем временем снаружи стук в двери и окна становился все настойчивее, превращаясь в безумный панический танец. Кот Василий, ощетинившись, шипел так, словно пытался вырваться из собственной шкуры. Внезапно тело мертвеца в гробу задергалось. Ни плавно, ни естественно, а как марионетка, чьи нити дергают в бешенстве. Руки, до этого покоившиеся на груди, поднялись с отвратительным скрежетом опираясь о край гроба. Авдотья отшатнулась, выронив зеркало. Оно с глухим стуком упало на пол и разбилось. Она начала шептать заговор, слова слетали с ее губ, словно отчаянная мольба. Мертвец, сотрясаясь всем телом, вылез из гроба. Каждый его шаг сопровождался звуком, похожим на треск ломающихся костей. Авдотья шептала усиленно, её голос становился все более дрожащим, пока не раздался новый звук — смех. Не человеческий смех, а какой-то клокочущий, булькающий звук, исходящий из груди поднявшегося мертвеца. Он скрежетал и смеялся, знаменуя бесполезность заговора Авдотьи. Его взгляд, все еще обращенный к старушке, горел нечеловеческой насмешкой. Шерсть кота встала дыбом, превращая его в клубок угрозы. Из глубины груди вырвалось низкое горловое рычание, и он замер, готовый к атаке. Покойник медленно, но неумолимо начал приближаться. Его губы растянулись в жуткой нечеловеческой гримасе. Смех эхом раздался по избе, смешиваясь со стуком снаружи и шипением кота. Окна разом распахнулись с таким грохотом, будто в них ударила стая призрачных птиц. В зияющих проемах показались руки: мертвенно-бледные, скрюченные, с обломанными ногтями. Следом распахнулась и входная дверь, словно ее выбила неведомая сила. На пороге показались руки, ноги… что-то мертвое, искаженное. Оно медленно, с отвратительным хлюпаньем начало заползать в избу. Кот Василий издал такой вопль, что казалось, он стал похож на захлебывающийся от ужаса писк. Его глаза горели в полумраке, отражая ужас, который застыл на лице Авдотьи. Старушка приготовилась была встретить неизбежное — скорую и ужасную кончину. И тут… Раздался первый звонкий крик петуха. Не просто крик — спасение. За ним, подхватив, грянули другие со всех сторон деревни. Первый петух ознаменовал утро, рассвет и, как оказалось, спасение для Авдотьи и Василия. Там, где только что были руки, теперь царила пустота. Так же медленно, как эти мертвые конечности пытались заползти в дом, они начали отступать. С явным нежеланием, с противным скрежетом, словно невидимые нити тащили их обратно. Алёша, до этого стоявший во весь рост, начал медленно, задом наперед, возвращаться в гроб. Его ноги подогнулись, затем тело опустилось, пока он не принял позу, в которой лежал в начале — умиротворенно спящий, будто ничего не произошло. Авдотья, обессиленная, прислонилась к стене, наблюдая за этой сюрреалистической картиной. Кот Василий перевел дух и не отводя взгляда от покойного, проговорил: — Отбились бабка.