Сельская дорога разделяла два безмолвных черных поля. Лунный свет, бледный и призрачный, лишь отчерчивал зловещие контуры. Слабый луч фонарика Вадима слегка разбавлял мрак. Вадим признавался себе, что никогда не испытывал подобной всепоглощающей жути. Пройдя, казалось, целую вечность, он не мог отделаться от ощущения, что идет не один. Каждый шорох, каждый вздох ветра казался шагами позади — невидимым преследователем, идущим по пятам. Холодок, начавшийся на спине, перерос в ледяные оковы, сковывающие каждое его движение. Следователь вспоминал событие, которое случилось не так давно с ним на дороге, и шел, проклиная и себя, и старосту за то, что выбрал этот путь. Шаги, которые он упорно игнорировал, теперь казались отчетливыми, неотступно следующими за ним. Нарастающее давление невидимого присутствия стало невыносимым. Вадим, не в силах больше терпеть это чудовищное давление, развернулся и пошел спиной вперед. Это дало лишь мимолетное иллюзорное спокойствие. Дорога была прямая, и Вадим знал, что впереди никаких помех не будет. — Ну и что, это ты, мялок? Напился до чертиков, что ли? — неожиданно резко, словно вынырнув из темноты, послышался старческий голос. Вадим вздрогнул и обернулся. Перед ним в лунном свете стояла Авдотья. Под её ногами путался кот. Его силуэт мелькал в полумраке. — Авдотья Никитична, а вы чего тут… — начал было Вадим, но та перебила его. — Чаго, чаго? За той пошла. Думала, заплутал молодчик. Мне на ночь уходить надо, я покойника у Рязановых провожать буду. Так что давай шустрей, пойдем, доведу до дому, — она призывно махнула рукой и развернулась. Кот, не отставая, последовал за ней. Вторую половину поля Вадим шел уже с Авдотьей. Ее присутствие, словно некий амулет, действительно облегчило душу парня, отогнав часть всепоглощающего страха. Однако то самое, липкое ощущение, что за ним кто-то следует, невидимый и неумолимый, оставалось тихо сверля его спину. Вдруг до слуха Вадима донесся голос старосты: — Оу, следователь, погоди! Егоров от удивления инстинктивно хотел было обернуться, но прежде чем он успел это сделать, обратил внимание на кота. Тот издал низкое утробное шипение, от которого кровь застывала в жилах. В тот же миг рука Авдотьи, крепкая, словно корень старого дерева, вцепилась в его руку, сжимая с такой силой, что Вадим почувствовал, как хрустнули пальцы. Тихо, сквозь стиснутые зубы прозвучал её шепот: — Башкой не верти! Ступай, как шел! Ее лицо, освещенное призрачным лунным светом, было таким серьезным и таким пугающим, что Вадим невольно поддался указу бабки. — Эй, Вадимка, стой! Погоди! — доносился сзади уже отдаленный, но всё ещё настойчивый голос старосты, задыхающийся от бега. — Ты в магазине забыл кое-что! Я за тобой бегу! И догнать не могу! Вадимка, остановись! Обернись хоть раз! Слышишь?! Внимания следователя коснулся тот момент, что староста никогда не формально не называл Вадима. Это насторожило парня. Кот скалился, шипел — его тело было изогнуто в неестественной дуге. Бабка шла и приговаривала: «Ступай как ступаешь, не вертись». Возможно, не столкнись на дороге Егоров с нечистью, да не чувствуй сам ужасающий холод страха, он бы повернулся к старосте. Однако всё его естество вопило: это ни староста, ни он! Пройдя какое-то расстояние, староста должен был их догнать. Однако издалека, уже почти затихший, снова послышался его голос: — Следователь, ну ты чего? Авдотья, погоди, хоть ты постой… Голос старосты звучал расстроенно, а затем оборвался. — Что происходит? — шептал Егоров. Сердце его колотилось где-то в горле, отчаянно пытаясь пробиться сквозь ледяной страх. — Объясните мне… Но на этом моменте его оборвал голос Степаниды: — Ох, старая ведьма! А ну стой! Подожди подругу! Следователь, ну остановись. Погодите бабулю! Пожалейте старую! Авдотья шла молча. Её спина была прямой. Лицо серьезное. Всем своим видом она давала понять: поворачиваться нельзя. Ни в коем случае. Кот, её верный спутник, неистово шипел, извиваясь и крючась у её ног. И вдруг резкий, словно удар хлыста, прямо над самым ухом Вадима раздалось: — Ох, растудыть, еле догнала вас… — ухнула Ильинична. Это было настолько внезапно, настолько близко, что Вадим инстинктивно дернулся, намереваясь резко повернуть голову. Но в тот же миг острые, словно иглы, когти кота вонзились ему в ногу. Вскрик вырвался сам собой. — Не верти своей башкой, дурень! — злобно рявкнула Никитична. Её голос был полон ярости. — Сдохнешь в поле! Она припечатала это с такой силой, что Вадим почувствовал, как позвоночник его пронзает ледяной озноб. — Ишшш ты… — прозвенело прямо у Вадима в ухе, и кровь в его жилах превратилась в лед. — Ну, погоди у меня, сука… — злобно зашипел голос сына старосты чуть поодаль. — Ишшш ты, — продолжил голос Степаниды, теперь звучавший как будто с разных сторон одновременно. — Разорву… — закончил голос старосты. Но этот звук был далек от человеческого: он был искажен, наполнен чем-то древним и голодным. Раздались все звуки разом, в диком неистовом смехе со всех сторон одновременно и сплелись в один невыносимый, хаотичный клубок, надрывающий слух и разум. Вадиму казалось, что все это длится целую вечность. И конца, и края этому не будет. В голове Егорова ударил молот. Невыносимая пульсирующая боль, словно череп вот-вот лопнет. Шаг… еще шаг… и всё стихло. Резко, будто выключили звук. Егоров огляделся, пытаясь вытряхнуть остатки кошмара. Он вопрошающе посмотрел на старуху, ожидая хоть какого-то объяснения. Та в свою очередь сплюнула и злобно произнесла: — От погань! — затем добавила. — От дряни в деревни поразвилось, — злобилась бабка. В полной растерянности и шоке из Вадима вырвался первый вопрос: — Кто, это черт возьми, такой? Повисла тишина. Не дождавшись ответа, последовал второй: — Авдотья — отчеканил парень. — Чего мы шли, а не бежали? Он же далеко был! — забыв о формальностях, Егоров перешел на «ты». Его голос был нервный и дерзкий. Никитична усмехнулась. В её смехе не было веселья. Лишь мрачное знание. — Куда ты бежать от него собралси дурень? — её голос стал выше, но в нем прозвучала обреченность. — Он всё это время аккурат подле тебя шел. Сзади. Всю дорогу. Вадим опешил и на секунду замер. А бабка добавила с нажимом: — Упырь ендо, — отрезала бабка, её взгляд стал жестким, как камень. — Ырка. — Ырка? — вопросительно повторил Вадим, словно плохо расслышал. — Дохляк, что сам себя убил — пояснила Евдокия. Её слова были сухими и отрывистыми. Её взгляд метнулся куда-то вдаль. — Всё. Давай до дому. Некогда мне с тобой, меня Рязановы ждут. Вадим мог поклясться, что прошла вечность, что солнце вот-вот должно было показаться из-за горизонта. Они шли, казалось, всю ночь. Но, как выяснилось по часам, прошло всего двадцать минут.