— Ну и хоромы у тебя, красавица! Не стыдно ль гостям показывать?

Тишина. Лишь мыши шуршали да где-то в углу капала вода.

Изба стояла на краю болота, кособокая, с провалившейся крышей и окнами, затянутыми паутиной толщиной с рыболовную сеть. Дверь скрипела так, что любой нормальный человек трижды бы передумал входить. Но Авдотья лишь хмыкнула и переступила порог.

— Выходи, не прячься! — громко сказала Авдотья, стуча кулаком о косяк. — Знаю, здесь ты! Выходи, дело есть.

— Чего надо, старуха? — прошипел голос в глубине комнаты. — В гости не зову!

— А мне и не надобно, — спокойно ответила Авдотья, доставая из кармана горсть сушёных ягод. — Вот, угощайся! — она кинула ягоды в глубь комнаты.

— Кислятина!

— Полезная, зато, — невозмутимо заметила Авдотья и прошла чуть дальше.

Из дальнего угла, где сгущался особенно плотный сумрак, донеслось глухое ворчание. Затем послышался шорох, и наконец в слабом свете, пробивавшемся сквозь затянутые паутиной окна, обозначилась черная кошачья фигура и два болотных огонька.

— Чего пришла? — спросила она уже менее враждебно. — Не поверю, что по старой дружбе.

— Дело есть, говорю же, — повторилась Авдотья, оглядывая полутёмное помещение. — Помогать обещалась. Помнишь?

— То было давно, — процедила кошка. — С тех пор многое переменилось. Ты к людям ушла, а я тут… одна…

— Кто былое помянет — тому глаз вон, — мягко ответила Авдотья.

Кикимора фыркнула, но в её взгляде мелькнуло что-то, похожее на обиду. Она подошла ближе, настороженно принюхиваясь к аромату сушёных ягод, оставшихся на полу.

— А кто забудет — тому оба? — ответила так же мягко кикимора.

Авдотья выпрямилась, взгляд её стал серьёзным.

— За тобой должок.

Глаза Мары вспыхнули не кошачьим, а каким-то иным, почти человеческим огнём. Сначала показалось, что это лишь игра света — но затем тело кошки начало меняться.

Шерсть словно стекала с неё, растворяясь в воздухе, а очертания фигуры вытягивались, приобретали человеческие пропорции. Лапы искривились, превращаясь в тонкие, длинные пальцы с острыми ногтями. Голова медленно меняла форму: мордочка втягивалась, уши смещались выше, становясь заострёнными, как у лесного духа.

Изгибаясь, словно под невидимой волной, Мара становилась выше. Её тело обретало хрупкие, но изящные очертания кикиморы — невысокой, спутано-волосатой, с кожей, похожей на болотный мох в лунном свете. Длинные пальцы дрожали, будто пробуя воздух на ощупь, а глаза — теперь уже не кошачьи, а глубокие, с вертикальными зрачками — уставились на Авдотью с нескрываемой досадой.

— Ты всегда умела напомнить о неприятных вещах, — прошипела кикимора, проводя рукой по спутанным волосам, в которых тут же запутались клочья тумана, просочившегося сквозь щели в стене.

Её голос звучал иначе — не мяуканьем и не человеческим говором, а чем-то средним, будто шелест камыша на ветру. Одежда — если это можно было назвать одеждой — появилась словно из ниоткуда: лохмотья, сплетённые из болотных трав и паутины, облепили её худощавую фигуру.

Авдотья лишь усмехнулась, наблюдая за завершением превращения. Перед ней стояла уже не домашняя кошка, а дух — капризный, опасный, но связанный давним обещанием.

— Дак ведь кто старое помянет — тому глаз вон, — проскрипела кикимора улыбаясь.

— А кто забудет — тому оба, — твёрдо парировала Авдотья, не отводя взгляда. Евдокия призывно протянула руку кикиморе.

Кикимора зашипела, словно рассерженная кошка, но тут же сдержалась, сцепив тонкие пальцы в замок. Посмотрела на протянутую ладонь, затем на лицо Авдотьи. Медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление, она коснулась её пальцев своими, холодными и тонкими, как болотные стебли.

— Ладно старая, долг платежом… — фыркнула кикимора.

Ступив за порог, Евдокия замерла, охваченная осенним безмолвием болота.

Краски здесь выглядели особенно таинственно: бурые и охристые тона тростника смешивались с тусклым золотом увядающих листьев, а местами проглядывали пятна изумрудной тины, не сдавшейся холодам. Туман стелился над водой, окутывая всё призрачной дымкой, и в этом тумане мерещились тени — то ли игра воображения, то ли духи болота, вышедшие на ночную прогулку.

Ветер шелестел в камышах, словно напевая древнюю песню, а где-то вдали раздался крик птицы. Это был голос осени, голос болота, голос самой жизни, напоминающий: всё течёт, всё меняется, но остаётся вечным.

Авдотья постояла ещё немного, вслушиваясь в тишину. Затем аккуратно закрыла дверь и направилась к выходу.

Она сделала шаг вперёд, и туман поглотил её фигуру, оставив после лишь едва заметный след на влажной земле — след, который скоро исчезнет, как исчезают все следы в бесконечном круговороте жизни.