Авдотья знала это с малых лет. Бабушкины наставления крепко засели в памяти: «Кикимора — она как кошка: и вредная, и полезная, если с умом подойти».

В деревне Дымкино, как, вероятно, и в любой другой глухой деревушке, без ведьмы было попросту не обойтись. До районной больницы — дорога неблизкая, а если и доберёшься, то обнаружишь там всего одного врача, которому приходится лечить все болезни подряд.

А между тем забот у деревенских жителей хватало: нужно следить за скотиной, растить детей, налаживать семейную жизнь. То кто-то наведёт порчу, то соседи повадятся таскать овощи и ягоды с огорода. Да и просто хотелось знать заранее — сложится ли задуманное дело, удастся ли торг, будет ли урожай.

Разве побегаешь по всем инстанциям? Да и не факт, что те инстанции помогут. В городах-то всё иначе: там и астрологи найдутся, и психологи, и полиция, и врачи разные, и ветеринары. А в глухой деревне кто выручит? Только ведьма-матушка! Еще ее называли ведающая мать.

Народ, конечно, побаивался её — слухи о таинственных силах и странных обрядах будоражили воображение. Но страх не мешал людям снова и снова обращаться к ней за помощью. К ней шли за советом, к ней несли больных, к ней прибегали с просьбами защитить дом и хозяйство.

Авдотья с самого детства усвоила эту нехитрую истину: в деревенской жизни ведьма — не пугало и не злодейка, а необходимая опора, последняя надежда и универсальный помощник. И хотя многие шептались о её «нечистой силе», без неё деревня словно теряла часть своей души, лишалась невидимой нити, связывающей людей с тайными законами бытия.

Евдокия родилась в деревенской семье и была старшей из сестёр. Её судьба с самого начала оказалась отмечена горечью: мать вышла замуж не по любви, и девочка, словно назло, выросла точной копией нелюбимого мужа. Младшие сёстры, напротив, пошли в мать — им повезло больше, они пользовались её благосклонностью и заботой.

На Евдокию же с ранних лет легли тяжёлые обязанности. Как старшая, она должна была присматривать за младшими сёстрами и помогать матери по хозяйству. Детство её было лишено беззаботности: вместо игр — нескончаемая череда домашних дел, вместо ласки — суровые наставления.

Однажды Евдокия, собравшись в школу, оставила сестёр под присмотром соседей. Вернувшись домой после уроков, она обнаружила, что мать уже ждёт её. Не выслушав объяснений, женщина схватила хлыст и отхлестала дочь по спине так жестоко, что шрамы от тех ударов остались на всю жизнь. Так по сей день, если врачи видят спину бабушки ужасаются ее шрамам. Вот такое молчаливое напоминание о детской боли и несправедливости.

После того случая, мать настояла, что бы девочка школу бросила и сидела с сестрами. Вот так бы и осталась Авдотья с законченными тремя классами, а четвертый коридор.

Но именно в этот момент в её судьбе произошёл неожиданный поворот.

В деревню пришла старая ведьма. Она не селилась на отшибе, как это обычно бывает, — её дом стоял в лесу, куда даже днём мало кто решался заходить. И ведьма эта доброй не слыла: молва о ней шла грозная, леденящая кровь. Говорили, что стоит лишь слово поперёк ей сказать — и вмиг скотина передохнет, а то и дом сгорит дотла. Потому страх перед ней в деревне был не просто боязнью — это была глубокая, въевшаяся в души людей тревога, передававшаяся из уст в уста, от поколения к поколению.

В тот день Авдотья стояла на пыльной деревенской дороге, горько оплакивая пораненный палец. Она знала: если пойдёт домой, то будет ещё хуже. Слезы катились по её щекам, а в груди сжимался ледяной комок страха перед грядущей расправой.

И тут к ней подошла старуха. Сгорбленная годами, она опиралась на резной деревянный посох, который, казалось, впитал в себя силу веков. На вид ей было не меньше ста лет: лицо изрезано глубокими морщинами, словно древняя карта неведомых земель, а глаза — тёмные, пронзительные — смотрели так, будто видели насквозь каждую мысль, каждое тайное переживание.

На голове — плотный платок, завязанный узлом под подбородком, несмотря на летнее тепло. Одежда её поражала: на ней было надето столько слоёв материи, что казалось, будто она укутана в кокон из времени. Длинная юбка до земли, несколько кофт одна на другой, старый вязаный жилет, а поверх всего — потрёпанный шерстяной платок, накинутый на плечи. От неё веяло чем-то древним, таинственным. Старуха остановилась перед Авдотьей, оперлась на посох и тихо произнесла — голос её звучал как шелест сухих листьев: — Что плачешь, внученька? — голос старухи оказался на удивление ласковым и тёплым — таким, какого Авдотья давно уже не слышала. От этой неожиданной доброты слёзы хлынули с новой силой, заливая щёки и капая на пыльную дорогу. Всхлипывая, девочка протянула бабушке поражённый палец и принялась сбивчиво объяснять, как всё случилось:

— Я… я стекляшку нашла… Хотела посмотреть сквозь неё — думала, в другом цвете увижу… А она возьми да выскользни! И вот… — она дрожащей рукой указала на кровоточащую ранку.

— Ну не плачь, маленькая, — мягко проговорила старуха, и в её голосе звучала такая искренняя забота, что сердце девочки на миг замерло от непривычного тепла. — Я твоему горю помогу.

Она бережно взяла пальчик в свои сухие, морщинистые пальцы. Затем, прикрыв глаза, начала тихо шептать — слова лились плавно, словно журчание лесного ручья, складываясь в неведомый напев. Авдотья сперва ощутила, как острая боль постепенно отступает, растворяется без следа. А потом случилось настоящее чудо: кровь на ранке начала сворачиваться прямо на глазах, края пореза медленно стягивались, и вскоре на месте глубокой царапины осталась лишь едва заметная розовая полоска.