Вадим не отправился к старосте сразу — сперва он завершил неотложные рабочие дела. Тщательно составил отчёты, а затем провёл ещё пару бесед с местными жителями. Однако эти разговоры, к его разочарованию, не принесли никакой полезной информации.

Только ближе к вечеру, когда солнце уже склонилось к закату, отбрасывая длинные тени на пыльную дорогу, Вадим направился к дому старосты. Время поджимало — он отчётливо помнил наказ бабушки вернуться не позднее семнадцати часов, и это заставляло его невольно прибавлять шагу.

С каждым шагом к цели в душе Вадима всё сильнее закипала сложная смесь чувств: раздражение от того, что не может ничего предъявить старосте напрямую, недоумение от непонимания за что, и разочарование от того, что не вычисли старосту, тот доже показался ему вполне приятным человеком. Эти эмоции тяжёлым грузом ложились на плечи, заставляя крепче сжимать кулаки.

Наконец он оказался перед массивными воротами усадьбы старосты. Прежде чем постучать, Вадим замер, прислушавшись. Из-за высокие ограды доносились приглушённые голоса — судя по интонациям, люди внутри о чём-то горячо спорили. Егоров приблизился к воротам, стараясь уловить суть разговора. Разбирать слова было непросто: звуки сливались в неразборчивый гул, но время от времени отдельные фразы всё же прорывались сквозь шумовую завесу, заставляя следователя напрягать слух ещё сильнее.

— Да ты чего творишь-то, а?! На хрена это было нужно? У нас своих мужиков мало, что ли? Мог бы какого-нибудь алкаша выбрать… — донёсся из-за ворот резкий, раздражённый голос.

— М-ля… Я-то думал, этот сопляк до нас и не доедет вовсе… Ты же уверял, что дело верное! — в голосе старосты звучала растерянность, почти испуг.

— Да! До этого-то всё верно было! Эх, надо было своих брать, своих! — второй собеседник явно кипятился, слова вырывались с досадой. — Ну как… как он умудрился дважды от них уйти? Теперь точно, что-то заподозрит!

— Кого он заподозрит? Нас? С чего бы это вдруг? — староста попытался взять разговор под контроль, но в интонации чувствовалась натянутость.

— Да с того, что он с ведьмой живёт! — отрезал второй.

— Ой, да брось ты… С ведьмой, говоришь? Обычная старуха, травы знает, заговоры шепчет — и всё! Откуда ей-то знать? — староста явно старался отмахнуться от опасений собеседника.

— Бать, а если он уйдёт? — прозвучал голос, и Вадим вдруг осознал: это сын старосты. В его тоне сквозила тревога, почти паника.

— Куда уйдёт? — староста произнёс это с напускным спокойствием, будто не понимал, о чём речь.

— Туда уйдёт! — сын почти выкрикнул, теряя терпение. — Ты не тупи! Если его не добьём, что тогда делать будем? А мне потом эта погань голову сымит! Уедет он из деревни — и всё, тю-тю!

— На Варкутю! — с едкой издёвкой передразнил староста сына, и в его голосе прозвучала неприкрытая злоба. — Ты сам-то хоть немного подумай! Это тебе не обычный человек — он его везде найдёт, хоть на краю света. Пусть лучше валит в свой город, нам так даже выгоднее выйдет! Живёт у старухи? Ну так в её дом и ногой не ступить — защита там стоит, крепкая, не пробиться. А без её пристанища он гол как сокол! И на тебе оберег есть, не тронет тебя Ырка не ссы!

— Я говорю: эта бабка точно замешана! Наверняка она ему и помогает, — настаивал сын старосты, голос его дрожал от напряжения и тревоги.

— Ой, да если только тем, что приютила у себя, и всё! — староста вдруг рассмеялся, и смех его прозвучал неприятно, почти издевательски, все же это он привез следователя к старухе. — Чем ещё эта старая лярва может ему помочь, а? Смешно даже! — В общем, сынок, не бзди! — староста махнул рукой, словно отбрасывая все сомнения. — Днём раньше, днём позже — а он всё одно не жилец. До Велесовой ночи время ещё есть, успеем и не одного такого завалить, а пятерых! — И он снова рассмеялся, на этот раз громко, с каким-то звериным удовольствием.

— Бать, я тут вот ещё что подумал… Давай эту бабку, ну, того… Уберём её, а? — в голосе сына старосты зазвучала холодная решимость. — Не нравится она мне. Я от неё неладное чую, прям кожей ощущаю.

Вадим стоял за воротами, едва дыша. Каждое слово, доносившееся из-за ограды, впивалось в сознание, словно острые шипы. Он сжал кулаки с такой силой, что почувствовал, как напрягаются мышцы, как боль пронзает сжатые пальцы. В груди закипала ярость, горячая и беспощадная.

«Вот же гады»! — пронеслось у него в голове.

Мысли метались, словно загнанные звери. Он понимал: времени почти не осталось. Нужно действовать — быстро, решительно, пока эти люди не успели воплотить свои зловещие замыслы.

— Да ты что, совсем уже?! — голос старосты вдруг взлетел на октаву выше, в нём зазвучала неприкрытая ярость. — Херни-то не твори! Ты чего хочешь — чтобы к нам в деревню вместо одного следователя весь следственный комитет прикатил? Думаешь, им кого искать — упыря? Да кто в такое вообще поверит? А всё на тебя повесят, дубина! Если не расколют — так просто повесят, а если расколют — в дурку упекут! Думай своей башкой, пока она ещё на плечах держится!

«Вот ведь дубины, — мысленно фыркнул Вадим.

— Ладно, бать… И правда не подумал, — сын старосты сник, голос его стал тише, почти виноватым. — Пошли уже, жрать хочу — сил нет.

На этом разговор оборвался. Скрипнула дверь, затем послышались удаляющиеся шаги и негромкий перестук засова — видимо, закрывали вход.