— Ой, ты едрит мадрит! Чего явилась, не запылилась? — начала Авдотья, встретив Степаниду на пороге.

— А что, уже и прийти нельзя, да? Подружайку свою проведать. — Степанида улыбнулась, в её рту сверкнул одинокий серебряный зуб. Она подмигнула следователю.

— Проведать она пришла, поглядите-ка! — ответила Евдокия, сдерживая улыбку. — Чаго надо, старая? Не зли меня, я сегодня не в настроении!

— Ой, ну погляди, какая серьёзная сидит, да важная! — съязвила Степанида. — Ладно! Баньку топить нынче будешь? Я к тебе зайду, у меня котёл сломался. Пустишь подружайку-то, не откажешь? — с притворным умолянием спросила Ильинична.

— А время-то сколько? — Авдотья похлопала себя по бокам, лихорадочно ища телефон.

— Да уж семнадцать, как не бывало, пора баньку-то топить, — ответила Степанида.

— Ох, я с вами засиделась! Я ведь и ночь-то не спала, на вечёрках была. Ну ладно, — вздохнула бабка, — пойду я баню топить, ужин собирать. Сегодня в баньку, а потом спать. А с утра с новыми силами всё и решим.

После этого бабка погрузилась в хлопоты, Вадим помогал ей, чем мог. Они вместе окурили дымом полыни и еще чего-то непонятного всё пространство избы. Затем вышли и повторили этот ритуал по всей территории её владения. Это было для того, чтобы ни одна пришлая нечисть не зашла к ним. Затем Вадим помог затопить жаркую баню, её густой, настоянный на травах пар обещал скорое забвение всех тревог. Затем они принесли чистейшей колодезной воды. А когда дело дошло до ужина, Вадим был поражён.

На стол, украшенный простой, но чистой скатертью, Авдотья выставила поистине аппетитное угощение: крупная, отварная в мундире картошечка, аромат которой, сладковатый и земляной, уже щекотал ноздри. Каждая картофелина была пышной, словно готовая лопнуть от нежности, и так и просилась, чтобы её окунули в растопленное сливочное масло. Рядом возвышались пышные золотистые котлеты, приготовленные из свежего деревенского мяса. И, конечно, богатый выбор домашних солений: хрустящие огурчики с чесноком и укропом, терпкая квашеная капуста и нежные помидорчики. А ещё был кувшин кваса, домашнего, густого, с лёгкой пенкой, обещающего освежающую кислинку.

В избу ввалилась Степанида, полная решимости и лукавства.

— Ооо, какой стол накрыли! Аль для меня? — с игрой в голосе воскликнула она, оглядывая угощение. — Ой, подружайка, ой, расщедрилась!

— Да для тебя, конечно, — с лёгкой долей сарказма ответила Евдокия. — Для себя самой! Я с ночи не жрамши. Ладно, Вадим, ты первый иди, а мы тут пока со Степанидой покалякаем.

Вадим обрадовался такой возможности. На самом деле, он именно этого и ждал. Шкура его просто чесалась от нетерпения, так ему хотелось поскорее окунуться в спасительное тепло баньки, отряхнуть с себя, как пыль, тяжкие потрясения последних дней.

Егоров разделся и вошёл в парилку. Баня была что надо: жаркая, с душистыми вениками, которые так и манили. Сначала стоял котёл с горячей водой рядом с холодной, а дальше — лавки внизу и сверху. Вадим принялся за дело, намыливаясь с наслаждением. Его тяжелые мысли стали улетучиваться. Он стал думать о том, как же все же приятно жить в деревне, что есть в этом какая-то для него неуловимая изюминка. Дак и Авдотья и кот Василий вызывали у Вадима какие-то до этого неведомые ему самому чувства. Егоров расслабился и начал погружаться в прекрасные ностальгические воспоминания. Когда он был маленький и вот так же ездил к своей бабушке…

Но его ностальгию прервала совершенно неожиданная и неприятная и навязчивая мысль, что он в бане находится не один. И едва Вадим провёл мочалкой по спине, как почувствовал странное ощущение — будто чья-то рука скользнула по коже. «Да нет, привиделось», — мелькнула мысль. «Это все из-за пережитого стресса с этим проклятым Ыркой, Евдокия же все окурила». Он принялся намыливать волосы и тут же почувствовал, как его пальцы встретили чью-то мерзкую, бугристую руку. «Э нет, братишка, тебе это не привиделось» — мысленно разговаривал он сам с собой. Вадим вскочил. Мыло попало в глаза. Он начал их тереть в желании убрать пену. Однако от резкого страха Вадим не подумал, что руки у него тоже мыльные и едкая жгучая боль в глазах стала усиливаться. Он не мог не пытаться смотреть, смыть тоже не вариант — вода в тазу была мыльная. Глаза сильно щипало. Вдруг котёл зашипел, словно в него добавили воды.

— Тыыы… — прохрипел голос, вырывающийся откуда-то из самого мрака. — Тыыыы… аааааааааа! — этот голос заставил кровь Егорова застыть в жилах.

Егоров, в невыносимых муках протирая глаза, смог разглядеть — не увидеть, а именно разглядеть, как из темного угла бани показались две изуродованные, почерневшие от ожогов руки. Они не ползли, они скреблись по стене, оставляя за собой влажный липкий след, будто чернила из мёртвой кожи.

Оглушительный стон, полный агонии, прокатился по бане, заставляя стены дрожать. Вадим, охваченный животным парализующим страхом, рванул к двери, но та оказалась заперта. В отчаянной попытке хоть что-то предпринять он сунул руки в ледяной чан. Холод пронзил его. В панике он стал быстро смывать мыло с глаз. Продолжая попытки рассмотреть нечисть. Глаза щипало. Вода хоть и помогла, однако слизистая была уже раздражена.

Из черноты, словно выплевываясь, показалась первая нога — искалеченная, чёрная, обожжённая, криво вывернутая, будто сломанная в десятке мест. Она неестественно дёрнулась, пытаясь уцепиться за что-то в пустоте. Следом — вторая. Егоров, прижавшись спиной к двери, чувствуя её твердость как единственную реальность, что ещё не покинула его, барабанил и толкал, крича до тех пор, пока голос не сорвался в хрип.