Старуха глянула на них исподлобья — так, что у Вадима по спине пробежал холодок. Она ахнула, часто-часто воспроизвела жест, чем-то отдаленно напоминающий крещение, но не привычным жестом, а странно: снизу-вверх, сверху-вниз одним пальцем, указательным. Ото лба к груди. Несколько раз.

«Местная хтонь», — отметил про себя Вадим.

— Прохор, ирод ты этакий, кого привел?! — голос бабки стал скрипучим и высоким, как у чайки. — Жи-и-вых!..

Повисла тишина. Авдотья с Оксаной застыли, разглядывая половицы. Прохор мялся в дверях, а черный кот Васька демонстративно отвернулся к стене, делая вид, что его тут нет.

— К Госыне Белоликой гости, — буркнул Прохор. — На постой просились. Мне их в Мороке, что ли, оставлять? Да и эти двое, — он ткнул пальцем в Вадима и кота, — не живые вовсе. — Совсем, что ль нюх потеряла старая?

— А вот эти? — бабка указала на Авдотью и Оксану, прищурилась. Затем втянула в себя воздух и стала принюхиваться, подходя немного ближе как старая гончая. — А вот эти — чую-чую… живые... — Но тут она подалась вперед, разглядывая спутниц. — Да не-е... Молодая какая-то не такая. И старая... — она скривилась, будто клюкву съела, приглядываясь к Авдотье, — и с ней, ой, чаво-то не то...тьфу… — сплюнула бабка и отпрыгнула по молодецки, словно кузнечик.

В мыслях у Вадима застряла заноза: «оба не живые». Вася — понятно, нечисть, черт, как никак. А он сам? Он пошевелил пальцами — вроде шевелятся.

— Слушайте, — Оксана шагнула вперед, и голос ее дрогнул, хотя она старалась держаться. — Вы нам объясните по-человечески: что за место? Что значит «не живые»? И кто такой этот ваш Морок? Вы сами-то... — она запнулась, глядя на просвечивающую кожу старухи. — Кто такие?

Старуха щурилась, окидывала всех взглядом. В колыбельке постанывал малыш.

— Ладно, ступайте ко столу, — наконец произнесла старуха и махнула рукой вглубь избы. Люлька заскрипела, и младенец вдруг умолк.

Все расселись за грубым столом. Прохор и бабка вышли в сени за едой. И тут Оксана, извернувшись змеей, быстро и зло зашептала, глядя каждому в глаза:

— Не сметь есть! Поняли? Ни крошки, — затем немного спокойнее добавила. — Мне так мама во сне говорила. Есть тут нельзя.

Авдотья кивнула, Вадим напрягся. Даже Вася прижал уши.

Бабка вернулась быстро, будто ждала этого момента. На столе появилась миска с серой кашей, горбушка хлеба и граненый стакан с молоком. Плеснула она молока и коту в плошку. Села. Прохор сел рядом, сложив руки на коленях.

Старуха не притронулась к еде, только смотрела на гостей пустыми глазами.

— И какой же леший вас занес-то? — спросила она тихо. — Хорошо, Прохор встретил. А то б зашли в дома пустые... и не вышли бы. А, то бы в Морок попали. И усё не вернулись ба.

— Почему? — спросил Вадим.

— Потому-что там — Морок. В домах пустых гуляет, да по улице.

— А, что за Морок такой? Туман, что ли? — продолжил вопросы Вадим.

— О, смекалистый молодчик, — ехидно похвалила старушка, и одобрительно добавила. — Люблю таких. Туман, он самый. Души, что на Калинов мост идут. Да не все туды идти хочут. Те кто обратно рвется. В Морок и попадают. А в нем и все забывают. И дорогу, что к мосту… и обратно. Вот оттуда и поселение, сие. Порубежье. Между миром живым, да мертвым. Замороженные тут живут, самой Госыней Белоликой. Мытарство свое несут, до скончания веков.

Вадим помрачнел. Чуйка его не подводила никогда и в этот раз не подвела.

— Дак, как же до скончания? Ежели Прохор сказывал, что ваша время на исходе. Знама не до скончания? — Подключилась к разговору Авдотья.

Старушка грустно усмехнулась и снова начала креститься тем странным.

— Бывают и пути. А як жеж. За вас в Яви кто-то молиться должон. Или — же... на костер, очищающий попасть можно. Вот как завтра ночью. Зиму провожаем чучело сжигаем, и душу отпускают, ежели она через огонь, очищающий прошла. Меня завтра ночью и сожгут...вот я не ем, да не пью, чтоб легче было — Она перевела взгляд на полные тарелки. — А вы чаво не едите-то? Не уважаете? Или на костер хотите?

— А нам аппетита нет, — твердо ответила Авдотья. — Нюхнули — и на том спасибо.

Старуха зыркнула на ровесницу хитро, будто с недоверием.

— А вам на кой к Госыне Белоликой, ежели не секрет?

Наступила тишина, которую прервал Вадим:

— Мы к ней с разговором о… — некромант, задумался подбирая новое слово, ведь как выяснилось, у Смерти и ее избранника тысячи имен. — …суженном ее.

Бабка и Прохор переглянулись. Этот взгляд был тяжелым, маслянистым — будто два паука поняли друг друга без слов. Где-то в углу, из люльки, раздался не плач, а влажный, булькающий всхлип, похожий на предсмертный хрип. Мужик, не проронив ни звука, тяжело зашагал к ребенку. Пол под его ногами не скрипел — он вздыхал, прогибаясь, словно гнилая плоть.

— Про Касьяна Бездушного... — бабка улыбнулась, и в этой улыбке не было ни тепла, ни доброты. Она скосила глаза на Ваську, сидящего на полу. — Э-эээ... аккуратней пришлые. Ведь тут дело совсем плохо.

Она подалась вперед, и её шея неестественно, птичьи вытянулась в сторону кота.

— Киса, киса, киса...

Вася дернул ухом. Его синие глаза, обычно холодные и спокойные, широко распахнулись. Он смотрел не на старуху — он смотрел сквозь неё, туда, где пустота за её спиной начинала пульсировать. А затем кот оскалился и зашипел. Звук был не кошачьим — он походил на шипение раскаленного железа, опущенного в воду.

И тут же свет в избе сломался.

Свечи, стоящие на столе, вспыхивали и гасли, будто кто-то сжимал и разжимал кулак вокруг каждого фитиля. Тени на стенах перестали подчиняться законам физики — они шевелились сами, разрастаясь, наползая друг на друга, рисуя силуэты с длинными, неестественными конечностями.

Вадим моргнул — и реальность перекосило.

Миски на столе больше не были полны кашей. Там, где лежал хлеб, копошилось белое, жирное месиво. Опарыши, толстые, с блестящими головками, выползали из горбушки, падали на доски и, извиваясь, ползли к рукам Авдотьи. От молока шел запах протухшего творога и чего-то сладковато-гнилостного, от чего желудок Вадима скрутило узлом.

Он поднял глаза.

Старуха больше не была старухой. Она сидела, но её тело сморщилось, ссохлось до состояния мумии, обтянутой пергаментной кожей, на которой проступали синие прожилки вен. Она улыбалась. Изо рта, лопнувшего по углам, торчали кривые, желтые клыки, как у рыси. А её глаза... Они стали вертикальными, как у козы, но без зрачков — два желтых, горящих угля в провалах глазниц.

Прохор обернулся. Теперь он не казался просто крупным — он был огромен, раздут, как труп, пролежавший в воде три дня. Кожа на его лице отслаивалась лоскутами, обнажая серую, влажную мышцу. Кости рук, неестественно длинные, ломались под прямыми углами, когда он поворачивался. Он походил не на зомби — он был сгнившим заживо, куском мяса, которое забыли похоронить.

Вадим хотел закричать, но горло перехватило спазмом.

С потолка, прямо над Оксаной, оскалился ребенок. Он не полз — он тек, словно червяк, рожденный в гнилой плоти. Его конечностей небыло, а голова повернулась к Оксане под неестественным углом. Из его глаз не текли слезы — оттуда сочилась черная, дегтярная слизь, капая на плечо девушки. И от него отделялась тень — живая, пульсирующая, с множеством тонких, как паутина, щупалец, которые уже тянулись к её лицу, к глазам, к губам, пытаясь заползти внутрь.

Воздух в избе стал холодным и липким. Он пах могилой, сырой землей и прелыми листьями. Каждый вздох отдавался во рту привкусом металла и гнили.

Старуха — или то, что ею было — взвизгнула, и это был не человеческий звук. Это был визг пилы по кости. Она бросилась на Авдотью, вцепившись когтистыми пальцами в её плечи, раздирая одежду. В то же мгновение Прохор рухнул на Вадима всей своей массой — он пах разложением, сырым мясом. Его руки, холодные и склизкие, сжались вокруг горла парня.

А ребенок с потолка, извернувшись, прыгнул на Оксану, впиваясь крошечными, но острыми, как иглы, зубками в её предплечье. Однако упираясь в плотный плащ.

В избе началась схватка. Не драка — борьба за жизнь, когда каждый удар тонул в гнилой плоти, а крики разбивались о стены, которые больше не казались деревянными — они пульсировали, дышали и сжимались, как желудок живого существа, пытающегося переварить их заживо.

И в тот миг, когда казалось, что надежды больше нет, когда лёгкие Вадима разрывались от вони гниющей плоти, а когтистые пальцы Прохора сжимались на его горле, — произошло нечто.

Кот Вася перестал быть просто котом.

Под его лапами, вспыхнул багровый круг. От него расходились тонкие, раскалённые нити, которые вплетались в воздух, прожигая саму тьму избы. Света от этого круга было ровно столько, чтобы увидеть каждую морщину на лицах монстров — и каждую каплю пота на лицах людей.

Вася медленно, с хрустом суставов, поднялся на задние лапы. Его синие глаза, холодные и глубокие, дрогнули. Зрачки расширились, заполняя всю радужку, а затем вспыхнули алым. Это был не просто цвет — это было пламя, запертое за стеклом.

На его морде, над уже существующими глазами, начала расходиться кожа. Она трескалась, как сухая глина, и из-под неё проступали новые зрачки. Один. Второй. Третий. Семь пар глаз — четырнадцать красных углей — уставились на замерзшую компанию. Каждая пара смотрела в свою сторону: одна на бабку, другая на Прохора, третья на ребёнка, остальные — в разные углы избы, словно кот видел не только эту реальность, но и то, что скрывалось за стенами Морока.

Из его лба, прорывая шерсть и кожу, начали прорастать рога. Словно как у козла. Кончики рогов светились тусклым, багровым свечением.

Вася улыбнулся.

Его пасть разорвалась от уха до уха, ломая кости черепа с сухим хрустом. Оттуда показались ряды зубов — слишком длинных, слишком тонких, слишком острых. Они напоминали акульи, но росли в три слоя, как у древних рептилий. Из пасти вырвался пар — горячий, с запахом серы и горелой шерсти.

Затем хрустнул позвоночник. Вдоль спины, раздирая шкуру на лохмотья, раскрылись два перепончатых крыла. Они были не как у летучей мыши — они были как у дракона, но истлевшие, с дырами, сквозь которые проглядывал тлеющий огонь.

И, наконец, из-под хвоста, который уже вился змеёй, показался второй. А затем и третий. Хвосты были длинными, с шипами на концах, и они двигались независимо друг от друга, ощупывая воздух, словно щупальца.

Кот — или то, чем он теперь стал — нервно, ритмично ударил хвостами о гнилой пол. Звук был глухой, тяжёлый, как удары колокола.

В этот самый миг пространство вокруг содрогнулось.

Бабка, уже вцепившаяся когтями в плечи Авдотьи, замерла. Её вертикальные глаза расширились, из горла вырвался не крик, а булькающий, предсмертный хрип. Она рухнула на пол, и её тело начало корчиться в судорогах — спина выгибалась дугой, суставы выворачивались, а кожа на лице пошла рябью, будто внутри копошились тысячи насекомых.

Прохор, сжимавший горло Вадима, вдруг обмяк. Его огромные, гнилые руки разжались, и он повалился навзничь. Его тело билось в агонии — конечности дёргались, как у сломанной марионетки, а изо рта хлынула чёрная, густая жижа.

Ребёнок на потолке, уже почти добравшийся до лица Оксаны, издал тонкий, затихающий писк. Его щупальца-тени втянулись обратно в тело, он выгнулся дугой и, сорвавшись с потолка, упал на пол, где забился в мелких конвульсиях, как рыба, выброшенная на берег.

Вася, стоя на задних лапах с раскрытыми крыльями и семью парами красных глаз, сделал шаг вперёд. Его голос — низкий, гортанный, состоящий из нескольких тонов одновременно, — разнёсся по избе, заставляя стены вибрировать:

— А ну, нечистые... поклонитесь.

Авдотья, Вадим и Оксана смотрели на Василия так, будто видели его впервые. И это было правдой — они действительно видели его впервые. Настоящего.

А нечистые тем временем не просто затихли — они распластались по полу, как побитые псы. Из их глоток вырывались нечленораздельные, булькающие звуки, похожие на мольбу. Только сейчас Вадим заметил, что старуха больше не похожа на ту жуткую мумию с клыками. Её тело обмякло, кожа посерела, и она стала похожа на… обычную перепуганную бабку. Обычную, но с глазами, полными животного страха.

— Ой, Прохор, ну дурень ты! — запричитала она, хватая воздух тонкими, дрожащими пальцами. — Не зря тебя заложили, ирода! Ты кого к нам привел?! Ой-ёй-ёй… — её голос сорвался на всхлип.

Следом за ней, донёсся тонкий, надрывный плач. А Прохор, который ещё недавно походил на оживший труп, сидел на полу, сгорбившись, и прятал лицо в огромных ладонях. Из-под его пальцев доносилось глухое, сдавленное рыдание.

Вадим перевёл дух. Он посмотрел на Василия. Тот стоял всё в том же жутком обличье: семь пар глаз, рога, крылья, три хвоста — и невозмутимо вылизывал лапу. Будто ничего особенного не произошло.

— Подожди, — сказал Вадим, поднимая руку. Голос его сорвался, и он прочистил горло. — Подожди, Вася. А чего они на нас напали-то? Что мы им сделали?

Кот приподнял голову, и его многочисленные глаза моргнули синхронно.

— Нечисть в Порубежье не живёт, — ответил он спокойно, ровно, будто объяснял прописные истины. — Тут только души. А эти… — он кивнул на корчащиеся тела, — нелегалы. Одним словом. На костер пришли очищающий.

— А мы? — вдруг спросила старушка. — Мы не души, что ли? Нам очищение не надо?

Старуха, всё ещё сидя на полу, подняла на них мокрое, сморщенное лицо.

— Вон Игоша, — кивнула она на плачущего ребёнка, который теперь лежал на полу и плакал, словно в огонии. — Дух убиенного ребёнка. Самой матерью задушенного. Ему, за что такие муки?

Вадим перевёл взгляд на ребёнка. Тот всхлипнул и отвернулся.

— А Прохор, ирод… — бабка продолжала, и голос её дрожал. — Колдун деревенский. Скольким помогал? Травником был, почитай лекарем. А его… — она запнулась, — залежным покойником сделали. Живым в землю закопали, когда мор на деревню пришёл. Думали, он накликал. А он просто лечить умел.

Прохор не поднял головы. Только плечи его вздрогнули.

— А я… — бабка посмотрела на свои руки. Когти исчезли, кожа снова стала морщинистой, старческой. — Муж мой умер, детей не было. Меня к концу деревни согнали, ведьмой нарекли. Дом мой сожгли… со мною вместе. А потом мной ещё детей пугали. Так я и стала Бабайкой.

Тишина повисла в избе. Только слышно было, как где-то за стеной воет ветер и как ребёнок шмыгает носом.

— Так вот, — старуха подняла на Вадима глаза, — пошто нам муки в Нави? Мы же тоже души. Чем мы плохи?

Она всхлипнула.

— А он нам помогал, — добавил вдруг Прохор, поднимая голову. — Через костёр водил. Мы же не просто так напали… Мы думали, вы по наши души пришли.

— Кто — он? — спросил Вадим.

— Как кто? — старуха изумлённо уставилась на него. — Касьян Бездушный.

Вадим нахмурился.

— Не понял.

— А что тут непонятного? — переспросила старуха, и в её голосе мелькнула тень прежней ехидцы. — Вы ж по нашу душу пришли. Нас в Навь отправить?

Вадим усмехнулся. Устало, горько, но усмехнулся.

— Нет, — сказал он твёрдо.

Старуха замерла. Прохор поднял голову. Ребёнок перестал плакать и уставился на Вадима широко распахнутыми глазами.

— А зачем тогда? — спросила бабка, и в её голосе прозвучало что-то, похожее на надежду.

— К Смерте… — начал было Вадим, но осекся и поправился, — к Госыне Белоликой мы идём, говорили же.

Нечистые переглянулись. Прохор медленно поднялся, опираясь на край стола. Ребёнок привстал и подполз ближе.

— Дак вы… — старуха заговорила сдавленно, — вы что, правда не по наши души?

— Нет, — повторил Вадим.

Старуха тяжело поднялась, затем опустилась на стул. Стул жалобно скрипнул, но выдержал. Она оперлась руками о стол и глубоко, прерывисто вздохнула. Её пальцы дрожали. Она выглядела не как страшная Бабайка, — она выглядела как уставшая, одинокая старуха.

— Простите, — сказала она тихо. — Простите дураков…

Она не смотрела на них. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе.

— Простите… — начал было Прохор, но старуха перебила его жестом.

— Молчи, ирод.

Она подняла голову и посмотрела на Оксану. Та стояла ближе всех, и в её глазах был не гнев — сожаление.

— Так, — сказала Оксана твёрдо. — Давайте теперь сначала. И поподробнее. Она шагнула вперёд и села напротив старухи, глядя ей прямо в глаза.

— Мы не враги вам, — сказала она. — Но если вы хотите, чтобы мы вам помогли, говорите всё. Без утайки.

Старуха посмотрела на Оксану, и в её глазах блеснула слеза.