Тишина в избе стала другой. Она больше не давила, не звенела от напряжения — она стала вязкой, тягучей, как смола, в которой застыли воспоминания и боль. Старуха и Прохор сидели напротив гостей. Ребёнок, которого назвали Игошей, устроился на коленях у старухи и, съёжившись, почти сливался с её чёрной юбкой, только огромные глаза — теперь уже обычные, человеческие, хотя и с каким-то странным, тусклым блеском — неотрывно смотрели на Вадима.

— Всё началось не так давно, — начала старуха, и её голос зазвучал глухо, будто доносился из глубокого погреба. — Тогда, когда наше время ещё текло, а не застыло смолой. Мы — души неприкаянные. Кто проклят, кто убит без покаяния, кто сам порешил себя в муках, кто не по чину умер. Нам путь к Нави открыт, но вот в родовую систему мы вернуться не можем. Нас там не ждут.

Прохор подхватил, сцепив руки в замок, так, что побелели костяшки.

— А нас много скопилось. Как мусора на ветру. Кто портит житие людям, кто питается. Кто просто существует. Забытые, не отпетые, одинокие погани. Век наш долог, а с ним и мучение. И тогда к нам обратился он. Бездушный. Сам пришёл, без зова, — Прохор поднял голову, и в его глазах мелькнула странная смесь благоговения и горечи. — Бессмертный хозяин порога. И говорит: «Могу я вас через очищающий огонь провести. Примете огонь — сойдёт с вас вся нечистая скверна. Станете вы чистыми душами, и примут вас за Калиновым мостом. Место своё в родовом порядке обретёте».

Бабайка кивнула, и по её щеке скатилась мутная слеза.

— И он стал нас водить. Кажный год, как сжигают чучело зимы в очищении, так и мы с ним вместе очищаемси. Проводил через огонь — одного за другим. Скверна горела, да мы очищались. И шли потом на мост… И там нас принимали.

Вадим смотрел на них и чувствовал, как внутри поднимается странное, гулкое чувство — печали. Он знал, что и его самого за черную магию, и Авдотью может ждать такая участь.

— А потом, — голос Прохора стал тише, почти шёпотом, — Ярило узнал. И Жива.

Он умолк, словно само имя богов обжигало ему язык.

— Узнали, что Бездушный водит нечисть. Говорили — нарушил равновесие, — старуха зло усмехнулась, и в этой усмешке проступила та самая Бабайка, что напала на них. — Что он даёт шанс тем, кому шанса быть не должно. И Ярило, и Жива, разгневались. Решили, что он преступил закон.

Она замолчала на мгновение, но затем, будто решившись, продолжила. Её голос дрогнул, но в нём появилась какая-то нечеловеческая, мертвенная тяжесть, от которой у Вадима по спине пробежал холод.

— Пришли они в Порубежье. Вместе. Жива — в белых одеждах, сияющая, светлая, вся в цветах и венках, словно на праздник собралась. А Ярило — как огненный столб, как само жаркое солнце, у которого нет пощады. Они схватили Бездушного.

Она подняла руки и, слегка сжав кулаки, продолжила:

— Он сопротивлялся, — сказала она, и в голосе её послышалась горечь. — Сказал им: «Я делал то, что было правильно». А они не вняли. Жива приказала Госыне отойти и не вмешиваться. Но та, и не думала слушаться.

В комнате повисла гнетущая тишина. Вадим почувствовал, как у него перехватило дыхание.

— Схватились они, однако силы были ни равны. Сезон весенний, самое время силы Живы и Ярило — словно прочитав его мысли, покачала головой старуха. — Потому и не сладили с ними.

— Что же они сделали? — спросил Вадим, и голос его прозвучал хрипло, будто он сам только что пережил эту битву.

Старуха медленно перевела взгляд на подоконник. За ним, за мутным стеклом, клубилась тьма.

— Они привели Бездушного к Мировому Дубу, — тихо произнесла старуха. — К тому, что стоит на границе Порубежья. Его корни уходят глубоко в землю, в самые недра загробного мира. Ствол пронзает Явь, а ветви — достают до Прави. Дуб этот — ось мира. И его они избрали темницей.

Прохор обхватил голову руками и, не поднимая глаз, добавил:

— Прислонили Кощея к стволу… И Ярило ударил. Ударил своим пламенем. Огненный столб обрушился на Кощея, выжигая его суть. Выжигая все лазейки, что у него были, чтобы он не мог уйти, не мог сбежать.

Голос его дрогнул.

— А следом Жива. Протянула она свою руку — и пошла кора. Живая, текучая, словно смола, но твёрже камня. Она обвила его тело, слой за слоем, закрывая его, запечатывая. Я видел это, — Прохор поднял голову, и в его глазах блеснула влага, — я смотрел, пока мог. Она не просто заточила его — она заживо похоронила. Внутри Дуба, внутри самой сердцевины мира.

Старуха закончила за него:

— И оставили его там, в стволе. Чтобы он стоял, прикованный к вечности, и смотрел, как мы, те, кого он хотел спасти, продолжаем блуждать, не находя себе покоя. И никто теперь не проведёт нечисть огонь. Я завтра отправляюсь, на свой страх и риск. Можа, что и выйдет. Хотя, бес силы Бездушного, пади сгину. Вот и крест просила. Пусть хоть кто-то обо мне вспомнит. — Бабайка тяжело вздохнула, её голос стал почти неслышным.

— А Госыня, она не может его вызвалить? — Взволнованно спросила Оксана.

— Куда, ей, супротив двух богов, она одна! Однако свято место, пусто не быват. Найдет другого, кто это место займет. Да, только разве, тот другой, станет нас к костру водит. Нет, конечно. — Бабайка совсем погрустнела.

— А чаво, без Коще… Костьяна, вы в костре, горите что ля, за раз? — спросила Авдотья.

— Бездушный, он же некромантией владеет. Дак и за раз гореть нам не дает, — сказал старушка.

— Ну, а ты чего тогда намылялась? Ведь знашь, что смерть в костре забвенная ждет, — нахмурилась Авдотья.

— Устала я, от всего, пусть и вовся пропаду, — махнула рукой Бабайка. — А житие тако, вести боле не стану.

Тишина повисла в комнате. Её нарушал только треск свечи и далёкий вой ветра, доносившийся из-за стены.

Вадим сидел молча, переваривая услышанное. Образы, которые он прочитал в книгах, которые слышал от Авдотьи, которые видел в своих кошмарах, теперь обретали плоть и кровь. Он вспомнил тот миг, когда Змей назвал его Кощеем. Он почувствовал странную, глубинную связь с этой историей — не просто как с чужим преданием. Как с частью себя.

Он поднял голову, обвёл взглядом Авдотью, Оксану, Васю, который снова стал обычным котом, и встретился глазами со старухой.

— Где этот дуб? — спросил он.

Старуха, казалось, удивленно посмотрела на него. И печально улыбнулась и встала. И, указав на мерцающее за окном нечто, размеренно произнесла:

— Завтра на костре, когда чучело догорит, и пепел смешается с ветром, граница между Порубежьем и корой Дуба истончается на одну короткую ночь. Тогда вход в его темницу открывается. — Она посмотрела на Вадима, и в её взгляде мелькнула слабая, почти ушедшая надежда.

Вадим глубоко вздохнул. Воздух в избе показался ему вдруг свежее, будто он только что скинул с плеч невидимую тяжесть. Он медленно перевёл взгляд на товарищей — на Авдотью, которая хмурилась, но в глазах её уже загорался знакомый упрямый огонёк; на Оксану, смотревшую на него с надеждой и тревогой; на Васю, который прикрыл глаза и, казалось, дремал, но кончик его хвоста едва заметно подрагивал.

Он обернулся к нечисти и произнёс твёрдо, без тени сомнения:

— Завтра на костре мы будем говорить со Смерт... С Госыней Белоликой. Возможно, тогда и получится вызволить её мужа из темницы.

Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине, и добавил уже мягче, но с той же непоколебимой уверенностью:

— А вы не торопитесь миры покидать. Всему своё время. Ещё успеется.

Бабайка ахнула — коротко, судорожно, и она прижала ладонь к груди. Прохор вылупил глаза, но в них вместо привычной тоски блеснуло что-то новое, живое. А Игоша вдруг заулыбался — широко, по-детски, и захихикал, забавно замотав головой, будто услышал самую лучшую новость на свете.

— Ой, касатик, — прошептала старуха, — дай-то Сварог, чтобы у тебя получилось. Бабайка стала делать тот самый странный жест. Затем в конце еще и поцеловала ребро указательного пальца.

— Дай-то Сварог, — эхом отозвался Прохор, и голос его впервые за весь вечер прозвучал без надрыва.