Вадим видел туман, еще до того, как они причалили к Порубежью — но теперь он чувствовал его каждой клеткой спины. Некромант то и дело оглядывался и косился на явление природы. Вначале он не придал никакого значения, однако серое марево следовало за ними медленно приближаясь, неотступно, и с пугающей настойчивостью, словно живое существо, крадущееся за добычей. Оно клубилось у самого горизонта, перекатываясь тяжелыми валами, и с каждой минутой становилось все ближе, все плотнее, будто сжимало воздух вокруг них.

Когда группа достигла ворот, произошло нечто, заставившее Вадима забыть о дыхании. Он заметил краем глаза — туман, который всего мгновение назад полз за ними, вдруг резко дернулся вперед, словно хищник, готовый вцепиться в загривок, и внезапно... наткнулся на незримую стену. Туман ударился о нее, взметнулся серыми клочьями, и с видимым усилием отшатнулся, откатился назад, будто обжегшись. Вадим отчетливо услышал странный звук — треск костей. Он обернулся и увидел, как один из оберегов рассыпался в прах.

Некромант метнул взгляд на Авдотью. Бабка кивнула, словно поняла, тоже, что и он.

Дверь скрипнула и отворилась. Вадим перевел глаза на Прохора. Хозяин дома стоял, приглашая всех войти. Бывший следак не упустил взгляда Прохора — того самого мимолетного, но красноречивого выражения, которое мелькнуло в его глазах, когда он увидел отступающую мглу. Это была усмешка. Тонкая, едва заметная, но явственная — словно старый охотник, узнавший повадки своего давнего противника. Уголки его губ дрогнули, приподнялись, и в глубине зрачков заплясали странные огоньки понимания.

Сердце Вадима сжалось в тугой узел. Это чувство — липкое, тревожное, почти физическое — поселилось в нем с той самой минуты, когда их лодка с глухим стуком ударилась о берег. Оно не отпускало ни на миг, разрасталось с каждым шагом, с каждым вздохом. Складывалось устойчивое, тошнотворное ощущение, что весь этот край — не просто место, а гигантский живой организм, и он, Вадим, вместе со своими спутниками, забрел прямо в его желудок, где все вокруг — от клочьев тумана до приветливого вида хозяина — лишь ступени, ведущие в пасть.

Вадим шагнул первым, переступив порог, и в ту же секунду его будто парализовало. Дыхание перехватило. Он пошатнулся. Прямо перед ним, в нескольких шагах, опираясь на прогнивший штакетник забора, возвышался огромный железный крест. Он был массивным, грубо скованным. Высота его достигала почти двух метров. Металл был старым, покрытым слоями рыжей ржавчины, которая в свете серого неба казалась засохшей кровью. На перекладинах и у основания виднелись странные круглые наросты — словно расплющенные кольца, впаянные прямо в железо. Они располагались на равном расстоянии друг от друга, создавая зловещий, симметричный узор. Вадим знал такие символы — они использовались в обрядах удержания, когда душу привязывали к месту, не давая ей уйти. От креста веяло таким холодом, что даже через куртку парень чувствовал, как по спине бегут мурашки.

Вадим за время изучения некромантии привык к подобным атрибутам. Но видеть этот мрачный символ посреди жилого двора, среди заснеженных кустов и хозяйственных построек, было до жути странно и неправильно.

Прохор, стоящий чуть позади, заметил замешательство гостя. Он хмыкнул:

— Не пугайся, касатик, — сказал он, и голос его звучал на удивление спокойно, даже ласково. — Теща моя, совсем плоха. Мается второй месяц, не ест, не пьет. Вот и взяли на будущее. Скоро уж она на мост Калинов отправится, так что пусть железка стоит, ждет свою хозяйку.

Он усмехнулся, но в усмешке этой не было ни веселья, ни скорби — только странная, ледяная отстраненность, словно он говорил о сломанной телеге, а не о человеке.

Вадим открыл было рот, чтобы что-то ответить, но тут сзади раздался звонкий голос Авдотьи:

— А я слыхала, что кто в Порубежье живет, тот на мост Калинов вовсе не ходит. Говорят, у вас здесь дороги свои, особые.

Вадим обернулся. Авдотья стояла у ворот, закутавшись в платок, и в глазах ее горел настороженный, цепкий огонек. Она смотрела не на Прохора, а на крест, и лицо ее было бледнее обычного.

Прохор засмеялся — сухо, надтреснуто, как треск сухого полена в огне.

— Да как же, матушка, все ходят. И мы туда же глядим, когда срок подойдет. Только у нас тут время не как у вас, в большом мире. У нас оно замороженное. Как река в январе — течет, да не видно, как подо льдом. И срок не по календарю считается, а по другим меркам.

Вадим отвел взгляд от креста и только теперь по-настоящему огляделся. Двор и впрямь был жутким. Не в смысле ужаса, а в каком-то противоестественном, сбивающем с толку порядке. От ворот, прямой, словно стрела, бежала узкая тропинка, вся залитая ледяной коркой. Она проходила вплотную вдоль стены дома, огибала угол и уходила куда-то выше, к задней части строения, где темнели старые, покосившиеся ступени, ведущие к калитке.

— Тама нужник, — махнул рукой Прохор, указывая на неказистую будку, прилепившуюся к забору. — Перед калиткой в сад. Если приспичит — милости просим.

С другой стороны тропинки открывался небольшой дворик, обнесенный низким плетнем. Там, на покосившемся столбе, висел странный умывальник — жестяной графин с двумя длинными, загнутыми в разные стороны носиками, отчего он напоминал какого-то жука с растопыренными усиками. Под ним, на перевернутом ящике, стоял старый эмалированный таз — весь в трещинах, с облупившейся краской по краям. Дно его покрывал тонкий слой льда.

Дальше, вдоль забора, были натянуты тугие веревки. На них, ровными рядами, висели белые простыни. Они казались неестественно чистыми, слишком белыми для этого грязного, пропитанного сыростью двора, и оттого походили на саваны. Простыни сушились, но не шевелились на ветру — застыли в морозном воздухе жесткими, будто накрахмаленными полотнами.

— Ну что ж, гости дорогие, — Прохор широким жестом распахнул тяжелую, обитую войлоком дверь в сени. — Прошу к нашему шалашу. Не обессудьте на убогости, чем богаты, тем и рады.

Он посторонился, пропуская их вперед, и на лице его снова мелькнула та же странная, многозначительная улыбка.

Вадим переступил порог, чувствуя, как от дома на него пахнуло теплом, смешанным с запахом сухих трав, старого дерева и еще чем-то едва уловимым, кисловатым и сладковатым одновременно. Он знал этот запах. Так пахнет ладан в церкви, когда отпевают покойника.

Они поднялись по крутой, скрипучей лестнице. Ступени прогибались под ногами, издавая жалобный, протяжный стон, словно дом вздыхал, принимая в свое чрево новых гостей. Каждая доска была стерта до гладкости, посередине прогнулась от сотен ног, и в этих выемках застыла вековая грязь, въевшаяся в дерево. Перила шатались, и Вадим то и дело хватался за них, чувствуя под пальцами холодную, липкую от сырости поверхность.

Они оказались в маленькой, полностью деревянной комнатке. Света здесь почти не было — лишь тусклый, маслянистый отблеск свечи, стоявшей на узком подоконнике, разгонял тьму на жалкие пол-аршина. За окном, затянутым мутной пленкой, клубилась непроглядная серь, и казалось, что комната висит в пустоте, отрезанная от всего мира.

Стены были сложены из грубых, почерневших от времени бревен. На них не было ни половиков, ни икон, ни каких-либо украшений — только голая, обуглившаяся древесина, на которой проступали странные, будто бы сами собой возникающие узоры. Свеча горела неровно, ее пламя металось из стороны в сторону, отбрасывая длинные, искаженные тени, и эти тени жили своей жизнью, переползая по стенам, сгущаясь в углах.

Вдоль двух стен стояли лавки. Они были такими же старыми, как и весь дом, с массивными, грубо обтесанными ножками. На них лежали овчины — серые, свалявшиеся, пахнущие кислым потом и еще чем-то сладковатым, приторным, отчего у Вадима засосало под ложечкой.

— Вот тут, у окна, вам место, — Прохор ткнул корявым пальцем в лавку и перевел взгляд на Оксану. В глазах его на миг мелькнуло что-то маслянистое, похотливое, и Вадим почувствовал, как кулаки его сжались сами собой. — А вам, — Прохор медленно повернул голову к Вадиму, и его взгляд, внезапно стал испуганным и растерянным, он уперся в лицо гостя, — место вон там. Вдоль стены, — и больше не возвращался к нему, но и к Оксане тоже.

Мужик указал на лавку, стоящую в самом углу, где тень была особенно густой, почти осязаемой.

— Ну что ж, — Прохор вытер руки о полушубок и подошел к тяжелой, окованной железными полосами двери. — Сейчас я вас познакомлю с моей матушкой и сынишкой.

Он взялся за массивную ручку и медленно, с нарочитой важностью, отворил дверь. В лицо ударил запах — густой, осязаемый, смесь ладана, сырой земли и чего-то сладковато-гнилостного. Вадим невольно задержал дыхание.

То, что он увидел, длилось не более секунды. Одного короткого вздоха. Одного удара сердца. Но этой секунды хватило, чтобы ледяной ужас схватил его за горло стальными пальцами.

В избе было темно. Не просто темно, а мертвенно-темно, так темно, что свет из сеней казался ярким лучом прожектора, вырывающим из небытия чудовищные образы. Посреди комнаты, на самом видном месте, стоял гроб. Массивный, сосновый, грубо сколоченный, с темными подтеками на боках. Вадим не мог понять, что это за подтеки — то ли смола, то ли что-то другое.

Рядом с гробом, склонившись над ним, стояла старуха. Худенькая, сгорбленная, вся в черном, только на голове ее пестрел цветастый платок, выбивающийся из общей мрачности. Она плакала. Но плач этот был беззвучным — она лишь открывала рот в безмолвном крике, и слезы, крупные, мутные, катились по ее впалым щекам, падая прямо в лицо тому, кто лежал в гробу. Вадим не мог разглядеть, кто там.

А за столом, в углу, сидел ребенок. Маленький мальчик. Голова его лежала на столешнице, неестественно вывернутая в сторону гостей. Лицо было обращено к нему, и Вадим с ужасом понял, что глаз у ребенка нет — только две черные, бездонные ямы, из которых, казалось, сочится сама тьма. Рукавов у рубашонки не было видно — они свисали пустыми, мертвыми мешками. А ног... ног не было вовсе. Просто пустые штанины, лежащие на весу. Однако мальчик улыбался. И улыбка его была широкой, от уха до уха.

Вадим почувствовал, как пол уходит из-под ног. Его бросило в жар, затем в ледяной холод. Он попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались, приросли к половицам.

Он моргнул.

Всего лишь на мгновение сомкнул веки, и видение исчезло. Растворилось, как утренний туман под лучами солнца.

Открыв глаза, обнаружил, что перед ним была совсем другая комната. Изба была залита теплым, живым светом многочисленных свечей. Они горели в медных подсвечниках на столе, на полках, у иконного угла. Свет струился, переливался, играл на деревянных стенах, превращая их из черных в золотисто-медовые.

Старуха в цветастом платке стояла у печи, мерно покачивая колыбель. Она улыбалась — спокойно, умиротворенно, как и подобает бабушке, нянчащей внука. В колыбели лежал младенец, туго спеленатый в серые, грубые тряпки. Он плакал — надрывно, заливисто, пронзительным криком, разрывающим благолепие этой картины. Крик был настолько громким и неестественным для такого маленького тела, что у Вадима зазвенело в ушах. Ребенок плакал, не переставая, и в этом плаче слышалась не просто боль — в нем была злоба.

Вадим перевел взгляд на то место, где только что стоял гроб. Там теперь стоял простой деревянный стол, накрытый скатертью с вышитыми петухами. На столе стоял самовар, пузатый, начищенный до блеска, и миска с мочеными яблоками.

Но Вадим не мог отделаться от ощущения, что все это — обман. Что где-то там, за тонкой пеленой этой уютной картинки, происходит настоящий ужас. И в этом ужасе им предстоит провести ночь.

— Ну что стоишь, касатик? — услышал он голос Прохора. — Проходи, не бойся. Матушка у меня добрая, и внука баюкает. Сынок мой, Тихон. Не любит, когда чужие приходят, потому и плачет. Привыкнет, успокоится.

Голос Прохора доносился словно издалека, через толщу воды. Вадим стоял на пороге, чувствуя, как ужас медленно отпускает его, оставляя после себя холодную пустоту и липкий пот на спине. Он знал — он видел правду. И эта правда была страшнее любых книжных ужасов, которые он изучал в фолиантах дома у кикиморы.

Но выбора у него не было. Он сделал шаг вперед, переступая порог избы, за ним зашла и его группа. Дверь за ними с тяжелым, обреченным скрипом закрылась.