Я стоял и смотрел, как красные габаритные огни растворяются в темноте. Дерьмо. Я прямо кожей ощущал, как от Хэдли волнами исходит боль. Глубокая, въевшаяся в самую подкорку скорбь. И я ни хера не мог с этим поделать.

Я с силой пнул камешек и повернулся к дому. Когда я поднимался по ступеням, Хейз открыл входную дверь и протянул мне бутылку пива.

— Подумал, нам всем не помешает.

Я буркнул в ответ что-то невнятное. Мне сейчас требовалось кое-что подразорительнее пива.

Хейз направился к плетеным креслам-качалкам на крыльце и тяжело опустился в одно из них. Я сел рядом. Мы молча смотрели на темные поля. Чернильно-фиолетовое небо сегодня было абсолютно чистым, и звезды из-за своего яркого сияния казались какими-то ненастоящими.

В груди болезненно екнуло. Мне следовало прыгнуть в ее внедорожник и уехать куда-нибудь к черту на рога, чтобы выплеснуть злость. Следовало помочь ей забыть весь тот бред, который на нее вывалила мать.

От одной мысли об этом у меня задрожали руки. Чертова борьба желания с собственным страхом и чувством долга.

— Ты там так громко думаешь, что у меня аж в ушах звенит, — голос Хейза ворвался в мои мысли.

— От тебя тоже шума полно.

Он усмехнулся, но звук вышел глухим. Совсем не тот раскатистый хохот, к которому я привык от друга, ставшего мне почти братом.

— Все только хуже становится. Я думал, когда с похитителем Эверли все закончилось, мама успокоится. Ослабит хватку. Но она, блядь, будто еще сильнее насела на Хэдли.

Хейз даже не смог произнести имя подонка, который украл Эверли. Бен был другом их детства, у которого сорвало крышу от одержимости. Но она выбралась и теперь в безопасности.

Я принялся ковырять ногтем край пивной этикетки.

— Это ее триггернуло. Сейчас твоя мать ведет себя как собака, у которой однажды уже крали кость. Теперь она ее ни за что не выпустит.

Он потер лицо ладонями и ненадолго замолчал.

— Я без понятия, как это исправить.

— Думаю, никак.

Хейз покосился на меня.

— Ты вообще видел Хэдли в последнее время? Между вами словно что-то изменилось.

И правда, изменилось. Та сцена на месте аварии открыла мне глаза на Хэдли. Я так зациклился на ее безрассудном поведении, что в упор не замечал, как сильно ей плохо.

— Не знаю, сможем ли мы вообще вернуть ту дружбу, что была раньше. — Мы слишком изменились, да и дерьма между нами накопилось предостаточно. — Но она мне небезразлична, и я вижу, как ее это сжирает изнутри.

— Она со мной не разговаривает. Меня это просто с ума сводит.

— Ты слишком предвзят.

Старые раны семьи Истон так и не затянулись как надо. Пытаясь остановить кровотечение, они наживую зашили их так, что все только загнило. И я понятия не имел, как это исправить, кроме как вскрыть нарыв заново. Но сомневаюсь, что хоть кто-то из Истонов к этому готов.

Хейз сделал глоток пива.

— Ей нужно выговориться. Кому угодно.

Мне хотелось, чтобы Хэдли поговорила со мной. Хотелось снова стать тем, кому она доверяет свои секреты. Тем, кто поможет все наладить. Но я не был уверен, что справлюсь. По слишком многим причинам.

— Попробуешь с ней поговорить?

Слова Хейза прозвучали в ночной тишине слишком неожиданно, застав меня врасплох.

— Не думаю, что это хорошая идея. Она мне, скорее всего, башку оторвет.

Хэдли всегда так делала, когда на нее давили. А если надавлю я, будет только хуже.

Хейз посмотрел мне прямо в глаза.

— Ну так надень, блядь, шлем. Я в отчаянии, Калдер. Я перепробовал все. Я не могу допустить, чтобы моя семья развалилась.

В его голосе сквозила неприкрытая паника. Последний раз я слышал его таким, когда пропала Эверли. Он редко о чем-то просил, но сейчас это было важно.

— Я сделаю все, что смогу.

— Большего мне и не надо.

Входная дверь скрипнула, и на крыльцо выглянул Гейб.

— Все нормально?

— Сам как думаешь? — огрызнулся Хейз.

Гейб понурил плечи и прикрыл за собой дверь.

— Хэдли уехала?

Это прозвучало как вопрос, хотя спрашивать тут было нечего. Гейб уже должен знать, что в любой непонятной ситуации его дочь сразу сваливает, чтобы побыть одной.

— Ты говорил с мамой? — спросил Хейз.

Гейб облокотился о перила крыльца и поджал губы.

— Говорил. Не уверен, что она меня услышала. Сейчас драит кухню.

— Твою мать, — процедил Хейз.

Джулия в режиме генеральной уборки — это всегда плохой знак.

Я отклеил еще один кусок этикетки от бутылки.

— А где Шай?

— Ушла в конюшню.

Я даже не услышал, как она перебежала через гравийную дорожку к конюшне, где жили ее любимые лошади и где прямо над стойлами находилась ее жилая мансарда. Впрочем, Шайло умела растворяться в воздухе и появляться из ниоткуда как никто другой.

У Хейза на щеке заходил желвак.

— Она как?

— Сам знаешь, она не любитель торчать тут, когда воздух так и трещит от напряжения. Но, думаю, нормально.

Пожалуй, это было единственное, что объединяло сестер. Желание свалить. Черт, да у Беккета была та же фигня. Из всех детей Истон только Хейз упорно оставался на месте.

В кармане завибрировал телефон. Я достал его и глянул на экран — напоминалка о том, что мелких пора везти домой и укладывать спать. Я поднялся на ноги.

— Мне пора. Девчонкам завтра в школу.

Гейб хлопнул меня по плечу.

— Конечно-конечно. Смотри не забудь почитать им перед сном.

— Никогда не забываю.

Хейз коротко кивнул мне.

— Помни, о чем мы договорились.

— Помню.

Стоило мне открыть входную дверь, как прямо передо мной с торможением вылетела Берди. Она заглянула мне за спину, пытаясь рассмотреть что-то за моей широкой фигурой.

— А где Хэдли? — Сзади показалась Сейдж, согласно кивая.

— Поехала домой.

Сейдж воровато покосилась в сторону кухни, где Джулия вовсю самозабвенно драила столы.

— Потому что она разозлилась на маму Джулс?

Я прижал дочку к себе. Сейдж слишком тонко чувствовала чужие эмоции, и этот груз ложился на ее крошечные плечи.

— Думаю, Хэдли просто обиделась. В семьях все сложно, и иногда нам трудно ладить друг с другом.

— Но мы-то ладим, — вставила Берди.

— Почти всегда. Но ты ведь тоже пару раз хлопала дверью перед моим носом, — напомнил я ей.

Берди залькала румянцем.

— Но я потом всегда прошу прощения, и мы миримся. А мама Джулс и Хэдли, по-моему, никогда не мирятся.

Тут она попала в самую точку. Я вообще не помню, когда Хэдли и Джулия в последний раз нормально разговаривали. Ну, так, чтобы хоть попытаться услышать друг друга. Я посмотрел сверху вниз на своих девочек. Даже представить не мог, чтобы у меня с ними когда-нибудь начался такой разлад.

— Твоя правда. Мы извиняемся. И это самое главное, что нужно делать. А еще — говорить друг другу, как сильно мы друг друга любим.

Берди уткнулась мне в бок с другой стороны.

— Люблю тебя, папочка.

— И я тебя.

— И я тоже! — подхватила Сейдж.

— И я тебя, Лютик.

Берди задрала голову, заглядывая мне в глаза. Ее губы расплылись в хитрой улыбке.

— Раз уж ты меня так сильно любишь... Купишь мне скейтборд?

Я аж расхохотался.

— Ну и наглая же ты.

— Это значит «да»?

— Это значит, я подумаю.

— Но ведь не «нет» же...

* * *

Я бросил полотенце в корзину для белья и достал из комода пижамные штаны. Натягивая их, я засмотрелся на фотографии, стоявшие сверху. Ими было заставлено все свободное место. От дня, когда девочки появились на свет, до прошлого Рождества. Пространство было соткано из счастливых воспоминаний.

Взгляд зацепился за один конкретный снимок. Я сделал его несколько лет назад. Хэдли и близнецы тогда устроили шуточную битву. Берди и Сейдж объединились против Хэдли и вовсю ее щекотали. На фото Хэдли хохотала, запрокинув голову, а ее светлые волосы рассыпались по спине.

Сколько же жизни было в ее лице. Свободы. Радости. Сейчас я ее такой почти не видел. До безумия больно было осознавать, что она скрывает это от меня. Крадет этот кусочек магии.

Эта мысль заставила меня пойти в гардеробную. Я дернул за цепочку светильника, заливая комнату светом. Окинул взглядом верхние полки, пока не наткнулся на знакомую обувную коробку. Протянул руку и снял ее.

Поставил коробку на кровать и уставился на следы своих пальцев в пыли. Неужели прошло столько времени с тех пор, как я заглядывал внутрь? Столько, что на крышке успел нарасти целый слой?

Я выудил из корзины футболку, стер пыль и бросил ее обратно к грязному белью. Потянулся к крышке, но пальцы замерли, едва коснувшись картона. Переборов себя, я все-таки открыл коробку.

Внутри лежали груды фотографий и памятных безделушек из какой-то прошлой, чужой жизни. От верхнего снимка у меня до хруста сжались зубы. Джеки в белом платье. Я в своем лучшем костюме. Хейз рядом со мной. С ее стороны — какая-то подруга, чье имя я уже и не вспомню. У Джеки под платьем отчетливо виден округлившийся живот.

Она была на седьмом месяце беременности, когда мы пошли в мэрию и поклялись друг другу быть вместе. Клятвы любить, чтить и оберегать... Все это было ложью. Я не любил Джеки. Она была случайной связью на одну ночь, когда я перебрал с парнями из пожарной части после смены.

Я ведь думал, что смогу ее полюбить. Что когда она родит моих детей, я просто не смогу не влюбиться. И в тот момент, когда Джеки подарила мне два главных сокровища в моей жизни, мне показалось, что это возможно.

Но этот огонек надежды быстро погас. Захлебнулся во лжи и предательстве. В обмане и разрушении.

Я перебрал пачку фотографий с ее лицом и перевернул их картинкой вниз прямо на кровать, чтобы не смотреть на них дольше необходимого. Рука замедлилась, когда я наконец нашел то, что искал — корешок билета на соревнования по мотокроссу в Портленде. Хейз, Хэдли и я, ухмыляющиеся в камеру, обнявшись за плечи, с размазанной по одежде грязью.

Снимки шли один за другим. Воспоминания нахлынули с новой силой, оживая вместе с кадрами. Казалось, я почти физически ощутил тот адреналиновый кайф, который их сопровождал. Чувство полной свободы.

Пальцы замерли на фотографии Хэдли. Это была именно она. Снимок сделали через пару лет после рождения девочек. Хэдли была измазана грязью с ног до головы. Она вылетела из седла велосипеда и приземлилась прямо в жижу, в которую после хорошего дождя превратилась местная низина.

Я до сих пор помню, как у меня тогда перехватило дыхание. Хэдли перелетела через руль, но каким-то чудом умудрилась сгруппироваться и покатиться кубарем, полностью покрывшись грязью. Когда я подбежал к ней, она уже вовсю хохотала.

Этот смех. Я не слышал его с того самого дня. Такой искренний, безудержный и свободный. Радость, которая всегда била меня под дых и выворачивала душу наизнанку.

Убедившись, что она цела и невредима, я щелкнул ее на телефон. Хэдли была чертовски красива. В ней как-то уживались мудрость не по годам — ей тогда было девятнадцать — и чистая, невинная радость. И это бешеное желание проживать каждое мгновение на полную катушку.

Хэдли и те моменты, когда мы плевали на весь мир и наперегонки гонялись с ветром, — именно это держало меня на плаву, когда на плечи давил стотонный груз. Она и этот прилив адреналина спасали меня от сумасшествия. Пока все не полетело к чертям.

Авария случилась через неделю. Спустя месяцы, когда я наткнулся на это фото в телефоне, я не удержался и распечатал его. Мне нужно было напоминание. Пока это не превратилось в слишком сильное искушение, и мне не пришлось запереть все под замок.

И эти воспоминания. И все, что я чувствовал к Хэдли Истон.