Я сидела на диване, сжавшись в комок и завернувшись в плед. На улице уже стемнело, но было еще довольно тепло, меня же колотило от холода. Я никак не могла согреться с тех самых пор, как прочитала те сообщения.

Я никак не могла перестать думать о том, что должно двигать человеком, чтобы писать такие мерзкие вещи абсолютно незнакомой девушке. Эта ненависть в них будто жила и дышала. Будто выжигала их изнутри.

Мысли снова вернулись к анонимному кукловоду, который за всем этим стоял. Хейз нашел объявления на нескольких сайтах и в соцсетях, где были указаны не только мой номер телефона и электронная почта, но и домашний адрес. Это ранило сильнее всего: место, где я спасалась от всего мира, теперь выставили напоказ. Любой из тех мерзких, полных злобы людей мог прийти прямо к моей двери, если бы только захотел.

Калдер сходил и купил мне новый телефон с совершенно другим номером, но он не мог стереть слова, которые выжглись у меня в памяти. Он не мог вернуть мне чувство безопасности в собственном доме, хотя очень старался. Он уже позвонил в охранную компанию, чтобы установить ворота и камеры.

Я просто сидела, пока мир вокруг продолжал вращаться. Любое движение давалось с огромным трудом. Руки и ноги налились свинцом, весив будто по сорок килограммов каждая, а в голове стучало. Я устала до костей, но стоило попытаться вздремнуть, как слова из сообщений начинали кружиться перед глазами, издеваясь надо мной.

Диван прогнулся, и рядом со мной устроилась Сейдж. Она переплела свои маленькие пальчики с моими.

— Люблю тебя, Хэдс.

— И я тебя люблю, Гусенок.

— Хочешь поговорить об этом? Мне иногда это помогает.

Я опустила голову, прижавшись щекой к ее макушке.

— Я говорила тебе, что у тебя самое доброе сердце на свете?

Она улыбнулась.

— Раз или два.

— Говорю еще раз. Правда, самое-самое.

— Мне жаль, что ты грустишь. Папа сказал, какие-то люди наговорили тебе гадостей.

Я поморщилась при мысли о том, что Калдеру пришлось объяснять все это детям.

— Кое-кто ведет себя просто ужасно.

Сейдж на какое-то время замолчала, легонько постукивая большим пальцем по моей ладони.

— В прошлом году одна девочка была со мной очень грубой. Сказала, что моя мама пыталась меня убить.

Я резко выпрямилась.

— Кто?

Мне было плевать, что ей всего девять лет. Я бы высказала этой девчонке все, что о ней думаю.

Сейдж покачала головой.

— Да неважно кто, но было больно. Я долго грустила, а потом поняла, что она меня совсем не знает. Она даже не попыталась узнать. Если бы попыталась, то не сказала бы такого. Уверена, эти люди тебя тоже не знают.

Я крепко прижала Сейдж к себе.

— Ты самая мудрая девятилетняя девочка из всех, кого я знаю. Спасибо, что напомнила мне то, о чем я и сама знала.

Она уткнулась мне в плечо.

— Мы-то тебя знаем и любим больше всех.

У меня в глазах запекло уже в сотый раз за день, но теперь это были слезы счастья.

— Так сильно вас люблю, что и слов таких нет.

В комнату из кухни быстрыми шагами вошел Калдер, но при виде нас со Сейдж замедлил ход.

— Что тут происходит?

Сейдж улыбнулась отцу.

— Просто разговариваем по душам.

— Я вам не мешаю?

Я покачала головой.

— Иди к нам, падай в нашу кучу-малу.

Калдер усмехнулся.

— Куча-мала, значит?

он присел с другой стороны от меня и прижал нас со Сейдж к себе.

— Это официальное научное название, поверь мне.

Сейдж захихикала.

— Хорошее название.

Я ткнула ее пальцем в бок.

— Такое же хорошее, как Гусенок.

Ее хихиканье переросло в смех.

— А ты знала, что есть такой дикий цветок — Гусиная лапка?

— Правда?

— Ага. Пиньонская Гусиная лапка. Правда, она не очень красивая.

— Нам все равно нужно ее найти. Засушишь для своего альбома, — сказала я.

Калдер сжал губы, сдерживая смех.

— Пиньонская Гусиная лапка?

Сейдж закатила глаза.

— Ну да, пап.

— Какие еще интересные названия есть в твоей книге? — спросила я.

— Есть странные, например, Льнянка ублюдковая.

Калдер резко выпрямился, увлекая нас за собой.

— Сейдж, в нашем доме так не выражаются.

— Это название такое, пап. Честное слово.

— Что за книгу тебе подсунула Адди?

Я не удержалась и рассмеялась. Боже, как хорошо было дать волю смеху. Словно это простое действие сняло все напряжение, скопившееся за день.

— Льнянка ублюдковая? — я зашлась от смеха еще сильнее.

Калдер продолжал обнимать меня, но смотрел на дочь.

— По-моему, она сходит с ума.

— Похоже на то.

Задняя дверь захлопнулась, и из кухни вошла Берди.

— Что за чертовщина тут творится?

Сейдж широко улыбнулась сестре.

— Хэдли сходит с ума.

— По-моему, нам просто необходимо отправиться на поиски этой Гусиной лапки и ублюдковой льнянки, — выдавила я сквозь смех.

Берди нахмурилась.

— О чем она вообще говорит? Это что, иностранный язык?

— Это дикие цветы, — объяснила Сейдж.

Берди закатила глаза.

— О господи. Опять начинается.

Сейдж села на диване.

— Эй, они мне нравятся, нечего над ними смеяться. Я же не стебусь над твоим скейтом, даже когда ты падаешь на задницу.

— Ничего я не падаю.

— Еще как упала сегодня, прямо на тротуар.

Калдер взмахнул рукой.

— Девочки, хорош. Выдохните.

Обе недовольно уставились на него.

— Так, — он поднялся на ноги, потянув меня за собой, — думаю, нам всем пора выбраться из дома.

— Ну, я не знаю… — начала я.

От мысли, что человек, устроивший все это, может следить за нами, у меня внутри все сжималось.

Калдер подбадривающе сжал мое плечо.

— Прокатимся всей семьей на великах. За мороженым.

— Да! — Берди устроила победный танец прямо посреди гостиной. — Я возьму с печеньем Oreo.

— А я хочу клубничное, — подхватила Сейдж.

Калдер повернулся ко мне и убрал прядь волос с моего лица.

— А ты? Что ты будешь?

— Только соленую карамель, без вариантов.

Он коснулся моих губ легким поцелуем.

— Дашь укусить?

Я переплела свои пальцы с его.

— Смотря что предложишь взамен.

— У меня есть пара мыслей на этот счет…

Берди изобразила рвотный рефлекс.

— Хватит уже этих нежностей. Мне нужно мороженое!

Калдер наклонился ко мне и прошептал на ухо:

— Я люблю их больше жизни, но сейчас они жутко обламывают весь кайф.

Я громко рассмеялась.

— Идем, Казанова, поехали за сладким.

Мы собрались и выкатили велосипеды из гаража. Путь был не то чтобы долгим, но кафе-автомат с мороженым находилось на другом конце города. Вечерний воздух все еще сохранял дневное тепло, и наши велосипедные фонари разрезали сумерки.

В воздухе разносился девчоночий смех и их безобидные подколы. Ветер приятно обдувал спину во время езды. Это было блаженство. Даже больше — это была свобода. Особенная свобода, когда от спокойного тепла чужой любви на душе становится так легко, как я и подумать не могла после всего, что случилось за день.

И все же я чувствовала именно это. Свободу. С Сейдж, Берди и Калдером мы крутили педали по тихим улочкам в поисках мороженого. Все было так просто, но в этот момент в этом заключался весь мой мир.