— И ты тоже помогаешь с этим? Или вы в основном готовите сомнительные блюда типа «красного бархата»?

— Тебе трудно с этим смириться, не так ли?

— Я должен предположить, Пирожное, что все клиенты твоей таверны с трудом переживают это.

Она рассмеялась, но слегка толкнула меня.

— Прекрати. Все было не так... плохо.

Я прищурил один глаз и скорчил гримасу, изображая глубокое страдание, на что она усмехнулась и снова толкнула меня.

— Если тебе правда интересно, я делаю всего понемногу, но в основном обслуживаю столики, а иногда, когда у Ромео выходной, работаю барменом.

— Тебе это нравится?

Она пожала плечами, покрутила последний кусочек пасты на тарелке и поднесла его ко рту. Казалось, она обдумывает мой вопрос, пока жует.

— Все в порядке.

— Отлично. Ой-ой!

Она издала легкий смешок, но он перешел во вздох.

— Да, это хорошо. Не здорово, не мечта, ставшая явью, но, если честно? Я даже не знаю, есть ли у меня мечта. Все, что знаю, это то, что мои дяди были рядом, когда я осталась совершенно одна, и я ни за что их не брошу. Единственная причина, по которой я сейчас здесь, — это то, что я наткнулась на эту салфетку, которая стала первой реальной подсказкой, по которой могла бы найти своего отца. И я нашла ее сразу после того, как судно Кэша было повреждено и сейчас находится на ремонте. Так что он может присмотреть за стаей, пока я шныряю по чужим домам и роюсь на чердаках под надуманным предлогом.

Я криво улыбнулся.

— Я помню о стае.

— О собаках хорошо заботятся. Или, по крайней мере, кормят. Каждое утро Кассиус присылает мне фотографию, подтверждающую это. — Она улыбнулась. — В любом случае, сначала ты спрашивал о Мад-Галч, и главное, что нужно знать, — если ты из Мад-Галч, ты либо остаешься, либо уезжаешь навсегда. Большинство моих школьных друзей поступили в колледжи и устроили свою жизнь вдалеке от нашего городка.

— Твоя мать вернулась, — заметил я.

Она задумчиво пожевала кусочек хлеба.

— Да, но я думаю, что так произошло потому, что у нее не было выбора. Той весной здесь произошло нечто такое, что заставило ее вернуться домой. Может быть, дело было только в том, что она забеременела мной, но у меня такое чувство, что за этой историей кроется что-то большее.

— Отсюда и рисунок. — Я посмотрел на нераспечатанный пакет, лежавший на моем обеденном столе.

— Да, отсюда и рисунок, — сказала она.

— Кстати, как насчет того, чтобы просмотреть это? Ты сказала, что еще не ознакомилась с предложениями миссис Рэмсботтом?

Она фыркнула.

— Похоже, что где-то здесь кроется грязная шутка, но я не думаю, что у меня хватит ума ее разгадать.

Я рассмеялся, отодвинул барный стул и начал убирать тарелки.

— Я знаю Рэмсботтомов всю свою жизнь. Я могу рассказать тебе обо всех хитроумных комбинациях Рэмсботтомов.

Она рассмеялась и встала.

— Ты же понимаешь, что я, возможно, Рэмсботтом.

Я застонал и прижал ладонь ко лбу.

— Рори Рэмсботтом. Если ты… Мне так жаль.

Она снова рассмеялась, бесхитростное хихиканье заставило ее прикрыть рот рукой. Я улыбнулся в ответ, наши взгляды встретились, и мы оба быстро отвели глаза.

— Э-э, итак, их всего четыре, я полагаю.

Рори подошла к столу, расстегнула молнию на упаковке и откинула крышку. Сверху лежала пасторальная картина в богато украшенной золотой раме.

— Вот, я разложу их на ковре, а потом возьму свой компьютер и посмотрю, что мы сможем узнать о каждой картине. На этой есть подпись в углу, что является отличным началом.

Я взял картину и положил ее на большой ковер между обеденной зоной и гостиной, а затем повернулся, когда она снимала большой кусок войлока, защищавший следующую картину.

На одной, написанной маслом, был изображен старик, стоящий за штурвалом яхты и смотрящий на море. Она подняла картину и протянула мне, я рассмотрел ее более внимательно, поставив рядом с пасторалью. (Пастораль — жанр в живописи, литературе, музыке и в театре, поэтизирующий мирную и простую сельскую жизнь) В этом было что-то любительское, хотя, по общему признанию, я не очень разбирался в искусстве. И кто знает, может быть, это была ранняя работа кого-то, кто позже стал знаменитым. Рори была права, это был правильный поступок — хотя бы взглянуть на эти картины, которые богатые семьи Каллиопы временно доверили ей, даже если ее «оценки» были совершенно непрофессиональными.

Я услышал, как Рори вздохнула, когда встала и, обернувшись, увидел, что она держит в руках небольшую картину в рамке, которую вытащила из стопки. Я подошел к ней, и мой взгляд скользнул по акварели, выполненной в основном в синих и зеленых тонах. Это был пейзаж озера Пелион. Я узнал бы его, где угодно. Я внимательно осмотрел картину, пытаясь определить по расположению гор и деревьев место, где находился художник, когда писал ее.

— Это он, — прошептала девушка.

Он. Ее отец. Художник, который нарисовал портрет ее матери на той салфетке для коктейля из клуба «Метрополитен». Я пробежал глазами по линиям, и ощущение от картины охватило меня, как это иногда бывает с произведениями искусства. Вероятно, существовало какое-то объяснение тому, почему одни из них оказывают влияние на конкретного человека, а другие — нет. А может, его и не было. Возможно, различные причины индивидуальной реакции на искусство были непостижимы. Ощущение предпочтения и чуточку волшебства. В любом случае, акварель, которую Рори держала передо мной, поразила меня так же, как и первая, и я точно знал, что передо мной работа того же художника.

— Да, — согласился я. — На самом деле, ее ни с чем не спутаешь. Этот стиль очень своеобразен.

Рори вздохнула, отодвинула один из моих обеденных стульев с мягкой обивкой и опустилась на него, прижимая картину в рамке к груди так, словно сама картина была ее давно потерянным отцом.

— Я действительно не думала, что наткнусь на что-то, — прошептала она. — Мне показалось, что это был самый необычный из всех возможных вариантов. После стольких лет...

Я сделал несколько шагов к столу, выдвинул еще один стул и сел напротив нее.

— На ней есть название? — спросил я. — Или инициалы?

Она, видимо, даже не подумала об этом, находясь в шоке от того, что обнаружила картину, ее брови взлетели вверх, и Рори положила ее лицевой стороной вверх на колени. Мы наклонились вперед, наши головы соприкоснулись, и мы уставились в угол картины.

— «М.С.». — Она подняла голову, наши лица были всего в нескольких дюймах друг от друга, когда она уставилась на меня, ее рот сложился в маленькую букву «О».

— «М.С.», — повторил я, и из моей груди вырвался вздох облегчения. Это не инициалы моего отца. Эта подпись не была окончательным доказательством, но мне стало легче дышать.

— Это не инициалы твоего отца, — сказала она, озвучивая мою мысль. Я покачал головой, и ее глаза на мгновение встретились с моими, и я увидел робкую надежду в ее взгляде, прежде чем она отвела взгляд.

— У кого-нибудь из пяти человек, основавших клуб, есть такие инициалы?

Она прикусила губу.

— Да, — произнесла она. — Малкольм Шеррибрук и Мейнард Сиггинс. Ни один из них пока не ответил на звонки Фейт, что, возможно, связано с тем, что ни у одного из них в настоящее время нет жен. Мистер Шеррибрук разведен, и я не смогла выяснить, был ли мистер Сиггинс когда-либо женат. В любом случае, во всех остальных случаях именно жены отвечали на наши звонки. Так что, возможно, эти мужчины не очень-то любят вести переговоры, или, может быть, женщинам больше нравится, когда оценивают их коллекции. Кто знает.

— Хм. Возможно. — Я подумал об этих мужчинах. Я знал их всю свою жизнь. Мистер Шеррибрук был сухим, чопорным ублюдком, в котором, похоже, не было ни капли дружелюбия, не говоря уже о романтических наклонностях, необходимых для того, чтобы смотреть на женщину так, как художник, очевидно, смотрел на мать Рори. Но… Я полагал, что внешность иногда бывает обманчива. А мистер Сиггинс был приятным человеком, но немного загадочным. Я вел с ним кое-какие дела, но он, как правило, держался особняком и не часто посещал общественные мероприятия Каллиопы. — Странно то, что картина с этими инициалами была взята из поместья Рэмсботтомов, — заметил я. — Хотя, возможно, художник использовал псевдоним или... анаграмму, если этот термин применим к живописи. — Вот почему мой отец все еще оставался подозреваемым. Я почувствовал, как во мне растет разочарование.

Она замолчала, обдумывая это.

— Да, но все они вращались в одном кругу и, насколько я могу судить, продолжают вращаться, по крайней мере, иногда. Если один из этих людей написал это, — она постучала по картине, лежащей у нее на коленях, — то неудивительно, что он подарил ее одному из своих друзей, верно? Или они купили ее в какой-то момент? В любом случае, это шаг вперед. — Выражение ее лица было наполнено такой надеждой и волнением, что у меня перехватило дыхание, и внезапно мне показалось, что этой женщине необходимо найти ответы, которые она ищет. Даже если «М.С.» был моим собственным отцом.

Все остальное казалось мне несправедливостью невероятных масштабов.

В конце концов, каждый человек заслуживает того, чтобы знать, откуда он родом, не так ли? Право, данное мне по рождению, и ответственность, которую оно налагало, а также привилегии, которые оно естественно дало, проложили передо мной путь, по которому я шел всю свою жизнь. Я знал, что такое быть уверенным в своем месте в этом мире. Знал, какое чувство это пробуждает.

— Позволь мне помочь, — предложил я.

Ее пристальный взгляд скользил по моему лицу, как будто она что-то искала.

— Гейдж, я сомневаюсь, что у тебя найдется время помочь в поисках...

— Я найду время, Рори. Это... важно для меня. Эти люди — часть общества, в котором я вырос. Я чувствую определенную ответственность, если кто-то из них причинил зло твоей матери. К тому же, я знаком с ними, и у меня есть доступ в места, куда ты, возможно, не сможешь попасть. Они считают меня одним из них. Я и есть один из них.

Она глубоко вздохнула и на мгновение отвела взгляд, словно обдумывая это. Наконец, она снова посмотрела на меня и кивнула.

— Я ценю это. Спасибо.

На меня нахлынуло облегчение, и я даже не был уверен, почему именно. Необходимость проводить больше времени с Рори только усложняла ситуацию, увеличивала проблемы, в которых не нуждался, и которые не имели решения. Я не был склонен к бессмысленным интрижкам. Я никогда таким не был.

Ну, за исключением одного раза с женщиной на бильярдном столе в баре ее родного города.

И почему в моем мозгу живыми красками расцветает образ идеальной задницы на зеленом бархате? И что такого есть в Рори Кастил, что заставило меня действовать так, как я никогда не поступал раньше, заниматься деятельностью, которая никоим образом не способствовала достижению моих собственных целей? И все же я был не в состоянии остановиться.

Она снова уставилась на картину, между ее бровями пролегла небольшая складка.

— Это озеро Пелион, верно?

Я кивнул. Мне хорошо были знакомы изгиб берега и холмы, возвышающиеся на севере.

— Ты можешь точно сказать, где это было нарисовано?

— Ты имеешь в виду, где сидел художник?

— Угу.

Я взял у нее картину и повернул к себе.

— Если бы мне пришлось гадать, предполагая, что художник рисовал озеро так, как он на него смотрел, а не по памяти, я бы сказал, что это было сделано примерно с того места, где расположен клуб «Метрополитен», на вершине холма.

— Именно об этом я и подумала, очевидно, озеро было нарисовано с возвышенности. — Она сделала паузу. — Как ты думаешь, еще не поздно позвонить миссис Рэмсботтом?

Я взглянул на часы, которые светились у меня над плитой. Было чуть больше восьми.

— Нет. Но что ты ей скажешь?

Она на мгновение прикусила губу.

— Думаю, я могла бы сказать, что у меня возникли проблемы с оценкой картины, и я хотела бы узнать, нет ли у нее какой-нибудь дополнительной информации.

Я кивнул и собирался упаковать картину, когда заметил уголок белой бумаги, торчащий из-под задней части рамки. Я потянул за него, и оттуда высунулся кусочек побольше, что указывало на то, что внутри был лист бумаги.

— Что это? — спросила Рори.

— Я не знаю. Подожди. — Положил картину на стол, встал и пошел на кухню за ножом для масла и другим, с более острым лезвием. Я вернулся и с помощью инструментов аккуратно снял заднюю деревянную часть. Оказалось, что часть рамки была сделана вручную и хорошо закреплена, но когда я слегка надавил, середина отломилась. Я поднял ее, отложив в сторону, и Рори ахнула, увидев внутри сложенную записку.

Она взяла ее, и я увидел, что ее рука слегка дрожит.

— Это страница из дневника моей мамы, — сказала она. — Я узнаю этот листок.

— Открой его.

Она так и сделала, аккуратно развернув и положив поверх вскрытой обратной стороны картины. Мы одновременно наклонились вперед и начали читать запись, сделанную тем же узнаваемым подчерком, который, как я теперь знал, принадлежал матери Рори.

Люди, которые основали клуб, в котором я работаю, собираются каждый вторник и четверг вечером. Нам, официантам, было совершенно ясно сказано, что мы никогда, ни при каких обстоятельствах не должны обсуждать то, что мы можем услышать, выполняя свои обязанности. Они даже заставили нас подписать соглашение о неразглашении.

На прошлой неделе меня попросили подменить одну из девушек, которая заболела, и, думаю, я неплохо справилась с работой, потому что меня снова попросили обслужить группу из пяти мужчин. Не то чтобы работа была такой уж сложной, поэтому я не могу представить, что они специально попросили меня, потому что я прилагаю такие огромные усилия, принося им портвейн и нарезая сигары. Нет, я думаю, что один из них запал на меня. Это подходящее слово для ситуации, когда мужчина постарше и гораздо более влиятельный следит за тобой взглядом и из кожи вон лезет, чтобы постоянно называть тебя по имени? Я не знаю, потому что он заставляет меня чувствовать себя польщенной и в то же время немного напуганной. Не то чтобы он был непривлекательным. Это определенно не так. И он — образец приличия. Но у меня такое чувство, что не имеет значения, нахожу ли я его привлекательным и уважительным или нет. Этот человек привык получать то, что хочет, невзирая ни на какие другие детали.