Глава 7. Каллен

Джесси Кресвелл. Моя Джесси Кресвелл. Как же так? Я пытался осмыслить то, что произошло. Та девушка, которую я поцеловал на крыше в Париже, – это была она? Девушка, о которой я постоянно думал? Неужели в этом и крылась причина моего влечения к ней? Причина того чувства, которое я не мог объяснить? Чувства, будто я ее уже знаю? В этом причина того, что я постоянно возвращался к ней мыслями? Для Джесси в моем сердце был отведен специальный уголок, и, возможно, этот давно уже отрезанный кусочек меня узнал эту девушку.

И все равно такое чувство… что тут нечто большее. Я не мог точно сформулировать, в чем дело. Ее волосы стали темнее и длиннее, веснушки были почти не видны, и, очевидно, она больше не носила брекетов, но теперь, когда я знал, кто она такая, я видел, что в ней еще жил тот ребенок, которого я когда-то знал. Хотя, кроме этого слабого напоминания о прошлом, в ней не осталось ничего от ребенка.

Она все еще была худой, но ее тело округлилось, где надо, и мне приходилось одергивать себя, чтобы не пялиться постоянно на ее большую соблазнительную грудь. Джесси Кресвелл. Боже мой.

Те два года, что мы провели вместе, были моим единственным настоящим детством, единственным временем, когда я позволял себе играть, отдаваться на волю фантазии, делающей возможным все. Джесси – единственное хорошее. И все же то время было и временем боли, от него остались воспоминания, о которых я ничего не хотел знать, воспоминания, которые я постарался максимально отстранить от себя.

Черт, я только о ней и мог думать со вчерашнего вечера.

Я услышал звук прибывшего лифта, и мое сердце забилось быстрее, пока я наблюдал за тем, кто же из него выйдет, сидя в лобби отеля, где я… ну, где я просто слонялся без дела последний час.

Из лифта вышла пожилая пара, и я расстроился, но тут же увидел позади них Джесси, рассматривающую брошюру у себя в руке. Джинсы, свободный белый топ, пара сандалий, а через одно плечо перекинута сумочка. Длинные русые волосы собраны в хвост, как в ту парижскую ночь, когда мы поцеловались, а на лоб она надвинула солнцезащитные очки.

– Bonjour.

Она посмотрела на меня, и я засмеялся от ее удивленного выражения лица, которое быстро перешло во что-то, напоминавшее раздражение.

– Каллен. Я и не знала, что ты ранняя пташка.

– Да, и я всегда таким был, – я прочистил горло и пристроился сбоку от нее, сопровождая ее до стойки администрации. – Это ведь лучшая часть дня. Я никогда не пропускаю эээ… – я пытался вспомнить, что же там происходит до полудня.

– Рассвет? – предположила она с удивлением в голосе.

– Ага.

Она скосила на меня взгляд, очевидно, не веря мне, и я не смог сдержать улыбку. Она была такая милая. Эти большие карие глаза, полные губы, такие сладкие на вкус, и россыпь веснушек, которые были видны только вблизи. Только когда я был очень близко. Я наклонился к ней, но она отстранилась.

– Что ты делаешь?

– А… да ничего.

Она с подозрением посмотрела на меня, а затем подошла к стойке и на быстром французском заговорила с мужчиной, который ее приветствовал. Я не понял ни слова. Она улыбнулась и пошла куда-то, а я кивнул мужчине и последовал за ней.

– Что ты будешь сегодня делать? – спросила она.

– Отправляюсь в поход по музеям.

Она остановилась и повернулась ко мне, вздернув бровь.

– Это в какой же музей ты пойдешь?

– Ну, в тот… который там… – я помахал рукой в направлении входной двери.

– Ммм… вот оно как, – она скрестила руки на груди. – Я так понимаю, мы идем в один и тот же музей?

Я вздрогнул от наслаждения. Я наслаждался ею. Я чувствовал… желание. Когда мне в последний раз чего-то действительно хотелось?

– Думаю, ты так просто не угадаешь. Тут в округе сотни музеев.

– Выставка, посвященная бывшему аббатству, которое было тут со Средних веков, и его ремеслам?

– Какое совпадение, – я разыгрывал удивление. – Судьба, похоже, продолжает сводить нас вместе. Не удивительно ли? Меня всегда восхищали братства… из этих… веков.

– Аббатства.

– Я так и сказал.

– Ну да, – она вздохнула и стала серьезной. Затем она вздрогнула, как будто ей было неуютно. – Слушай, эм, Каллен… я была рада повидаться с тобой и послушать о твоих достижениях. Но мы оба сильно изменились, и я не думаю… ну, я просто думаю, что нам ни к чему проводить время вместе. Это правда ни к чему хорошему не приведет.

Я нахмурился и отступил на шаг. Мне никогда не отказывали, поэтому ее слова ощущались как удар.

– Почему нет? Мы когда-то были друзьями, нам нравилось быть вместе. Почему бы нам снова не заняться тем же?

Ее губы сжались, она секунду смотрела куда-то мимо меня, как будто собираясь с мыслями. Когда она снова встретилась со мной взглядом, выражение ее глаз было мрачным.

– Не похоже, чтобы тебе недоставало… друзей. Меня все это не интересует. Мне дорога память о нашей дружбе в детстве, и я бы не хотела, чтобы на нее что-то повлияло.

– Но… мы можем создать и другие воспоминания. Они будут даже лучше.

Я выдал свою лучшую соблазняющую улыбку, но от этого ее глаза только сузились в недоверии. Улыбка сползла у меня с лица. Было чувство, будто меня наказали.

Она коснулась моего плеча, как будто хотела немного меня успокоить.

– Спасибо тебе, но нет.

Затем она обернулась и ушла от меня уже второй раз за двадцать четыре часа.

Спасибо тебе, но нет?

Я проследовал за ней к выходу из отеля, ускорившись, чтобы нагнать ее. Воздух снаружи был холодный и свежий, небо уже посветлело, и на нем не было ни облачка.

– Спасибо тебе, но нет? – переспросил я.

Она резко обернулась, и я врезался в нее. Тело ее было одновременно напряженным и мягким, и я хотел прижаться к ней плотней, но она отступила, сделав глубокий вдох.

– Послушай, половина женщин этого мира будут рады провести с тобой время. Одной больше, одной меньше – какая разница?

Сказав это, она пошла к обочине дороги, вытащила из сумочки телефон, посмотрела на него и положила обратно.

Я подошел к ней и встал рядом.

– Сорок процентов, – поправил я ее.

– О чем ты? – она взглянула на меня, хмурясь.

– Половина женщин мира – это все-таки преувеличение. Сорок процентов, максимум сорок пять. И ни к одной из них я бы не отнесся как к чему-то само собой разумеющемуся. – Я начал играть всерьез и улыбнулся одной стороной рта – я знал, что женщины были от этой улыбки без ума.

Но оказалось, на эту конкретную улыбка не действовала. Она наклонила голову, как будто пытаясь что-то понять.

– Мда, забавно… – сказала она еле слышно, растягивая слово, и было видно, что она совсем не впечатлена.

Она сделала пару шагов вперед и остановилась, притопывая ногой и посматривая на изгиб длинной дороги, как будто с нетерпением ожидая, когда же покажется транспорт, который ее увезет.

Не сработало, я ее не очаровал. Совсем. Наверное, после двух наших встреч этому не следовало удивляться.

– Что ж… ладно, если ты злишься из-за женщин, которые прерывали нас оба раза…

– Нет, – она быстро закачала головой, – нет, я не злюсь. – Она глубоко вздохнула, ее грудь опустилась и поднялась. – Мне не на что злиться. Я просто… не хочу быть частью всего этого. Я не могу стать такой частью.

У обочины остановился автобус, и она направилась к нему. Я на мгновение замер, говоря себе, что мне стоит отступить. Но мои ноги понесли меня за Джесси, и вот я захожу в автобус. Она уже нашла место, и ее глаза расширились, когда она увидела меня. Она надвинула на глаза очки и стала смотреть из окна. Я сел напротив, тоже надев очки.

Рядом с Джесси присела старушка, и они начали разговаривать на французском. Я смотрел из окна, спрашивая себя, что я вообще делаю. Я в жизни ни разу не преследовал женщину. Тем более не гнался за ней до музея. Не могу решить, я сейчас пробиваю еще одно дно или покоряю вершину.

Глядя на местность за окном, я вдруг понял, что уже давно, годы как, не вставал так рано. Я уже и забыл, как выглядит утреннее небо. Но сегодня, с тех самых пор, как я проснулся, я чувствовал себя очень возбужденным – таким я себя уже давно не помнил. Я понимал, что все дело в Джесси. Я хотел видеть ее, проводить с ней время, слушать ее мысли и узнать каждую деталь ее жизни – все, что произошло с тех пор, как я видел ее в последний раз.

Но она не хотела идти мне навстречу. Мне бы лучше уйти, ведь так я найду сколько угодно женщин, которые не против составить мне компанию, но я не мог. Не мог, потому что хотел проводить время только с ней. Боже. Может быть, это испытание? Господь в курсе, что меня давненько не испытывали. И все же я знал, что она не делает все это ради игры, чтобы заставить меня увиваться за ней. Так что, черт подери, я тогда творю?

Автобус проехал через причудливый центр города, развернулся и понесся по короткой грунтовой дороге, наконец остановившись перед квадратным каменным зданием. Все пассажиры встали и покинули автобус, но я задержался, следуя позади Джесси, которая до сих пор оживленно болтала с французской старушкой. Я взял брошюру со стойки перед входом в музей, купил билет и пошел вслед за группой во внутреннюю часть музея, свет в которой был приглушен. Обширное пространство музея занимали выставочные витрины, стоявшие около стен и посреди зала, создавая коридоры, по которым можно было свободно перемещаться, никогда не задевая. На всех четырех стенах висели огромные картины, а под ними виднелись маленькие золотые плашки.

Нашу группу приветствовал гид и спросил, все ли тут говорят по-французски. Я смолчал. Мне не было дела до выставленных тут вещей, так что какая мне разница, какой язык будут использовать? Гид начал свой рассказ, и мне не составило труда не обращать на него внимания. Я облокотился на одну из витрин, сдерживая зевок. Я увидел, как Джесси скривила губы, как будто увидев меня боковым зрением, но быстро переборола эту реакцию, сложила руки и стала слушать гида, слегка наклонив голову.

Я двигался вместе с группой и рассматривал предметы в витринах, но все же в основном я следил за Джесси, за тем, как она склонялась над каждой витриной и читала описания, двигая губами. Я не мог понять, почему это казалось мне таким сексуальным. Я задержался взглядом на экспонатах, которые привлекли ее внимание, думая, что я могу узнать о ней, исходя из тех вещей, что вызвали ее интерес.

Я засунул руки в карманы и тут же вытащил их оттуда. Я чувствовал себя не в своей тарелке, но в то же время я только здесь и хотел находиться.

Сначала мне не показалось, что Джесси обращает на меня внимание, но потом я заметил, что она украдкой смотрит на меня в отражении одной из витрин, и это заставило мое сердце колотиться быстрее в груди. Мы прошли в дальнюю часть зала, и там я увидел, что она снова на меня посмотрела. Я не смог сдержать улыбки. Возможно, она не упускала меня из виду только потому, что это я следил за ней, но мне было все равно. Мне было… хорошо. Но впервые за долгое время я пожалел, что жил настолько напоказ. Мне бы хотелось, чтобы у нее не было столько причин сразу же списывать меня со счетов, мне хотелось, чтобы она желала узнать меня так же сильно, как этого хотел я. Как это было тринадцать лет назад, когда она смогла под всеми синяками и опухшим лицом увидеть одинокого грустного мальчика.

Гид закончил экскурсию. Теперь мы стояли в самом конце зала, и он отвечал на наши вопросы. Вдруг к нему кто-то подошел. Почти полную тишину комнаты прервал пронзительный звук моего мобильного телефона.

– Сука…

Я пробормотал это слово, но оно вдруг зазвучало эхом по комнате, отскакивая от стен из-за какой-то странной акустики зала. Несколько пожилых дам посмотрели на меня почти что с презрением и тихо зацыкали на меня. Я возился в своих джинсах, стараясь уже выключить этот чертов телефон. Я смущенно заулыбался, стараясь ни на кого не смотреть, и тут поймал взгляд Джесси – ее глаза были широко распахнуты. Наконец я достал телефон и нажал первую попавшуюся кнопку – к сожалению, это оказалась кнопка «ответить». По залу разлетелось громкое, слегка надтреснутое приветствие Миртл. Я развернулся и быстро зашагал прочь из зала в лобби, в котором, к счастью, никого не было.

– Миртл, я перезвоню.

– Что? Связь плохая!

Из трубки раздался неприятный звук, и прямо мне в ухо. Я поморщился. Ауч. Я включил громкую связь и понизил громкость и то и дело оглядывался на двери в выставочный зал, чтобы убедиться, что я никому не мешаю. Миртл продолжила:

– Я звоню, чтобы передать вам сообщения, которые для вас оставили.

– Миртл, мне нужно… – говорил я шепотом, отходя все ближе к выходу.

– Я понимаю, почему у вас нет времени читать их. Всего у вас пятьдесят семь сообщений. Некоторые из них пришли от женщин, которые звучат как наглые девчонки – таких я удаляла. Когда я была молодой, ни одна женщина не могла позволить себе так разговаривать с мужчиной, – она издала звук горлом, призванный передать ее возмущение. Я попытался вклиниться, но ничего не вышло. – Одна из них прислала свой адрес и предложила вам приехать и сделать с ней вещи такие непристойные, что я отправила ей упаковку мыла, сопроводив запиской: «Пожалуйста, воспользуйтесь этим, чтобы помыть свой рот мылом, всего доброго, Миртл». А другие…

– Миртл! – я громко зашипел, благодаря бога, что рядом никого не было. Треск в трубке пропал, и я выключил громкую связь. Миртл перестала болтать, и это был для меня знак, что она меня наконец-то услышала.

– Да, дорогуша?

Миртл наконец-то сообразила, как пользоваться программой для доступа к моим сообщениям, которую я установил. Сообщений накопилось порядочно, ведь у Миртл ушло два месяца на то, чтобы познакомиться с чудесами двадцать первого века. Черт бы побрал мою привычку делиться своим номером с кем ни попадя, когда я пьян. Обычно я об этом потом жалел – вот как сейчас.

Я прошелся рукой по волосам, глядя на закрытую дверь в зал, где Джесси спокойно дослушивала остаток экскурсии. Я взглянул выше, и в животе у меня похолодело: я увидел, что лобби не было отделено от зала стеной полностью – между ней и сводчатым потолком был еще приличный зазор. Чтоб тебя.

– Миртл, я сейчас не могу говорить. Давай я перезвоню тебе позже, и мы пройдемся по сообщениям?

– Конечно, дорогуша. Я просто хотела сказать, что у меня все под контролем. А так тут ничего важного. Расслабься и не волнуйся, а если захочешь узнать, что тебе там пишут, только скажи мне.

– Спасибо, Миртл.

Я закончил разговор, выключил телефон и направился обратно в зал. Джесси стояла перед картиной, на которой был изображен ангел, улыбающийся девочке. Она коротко взглянула на меня и вернулась к созерцанию картины.

Следующие несколько минут мы провели так: она продолжала рассматривать картину, а я притворялся, что меня заинтересовала одна статуя. Я положил руку статуе на голову и ощутил ухо, которое на ощупь было как раковина. Камень был жестким и откололся в нескольких местах. Я лениво размышлял о том, кому вообще первому пришла в голову идея вырезать фигуры из камня, когда почувствовал, что ухо отстает от остальной статуи. С тихим звуком стук оно упало на стекло внизу. Я замер.

Джесси, которая направлялась к следующей картине, обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как я бросился за отколовшимся ухом, задевая статую так, что она начала очень опасно качаться. Я не дышал, пока пытался ее уравновесить, в то время как Джесси наблюдала за мной, зажав рот рукой и испуганно распахнув глаза. Я выпустил воздух через сжатые зубы, когда убедился, что статуя больше не качается, и засунул ухо в карман, оглядываясь через плечо, чтобы быть уверенным, что никто ничего не видел.

Охранник, который стоял неподалеку от входа, посмотрел на меня с подозрением. Он покачивался на каблуках, как будто не в силах решить, стоит ли ему подойти и сказать мне что-то назидательное.

Не успел я понять, что происходит, как ко мне подскочила Джессика, схватила меня за руку и потянула к двери.

– Боже мой, – бормотала она, – ты сломал статую Девы Марии. Дай я посмотрю.

Я боязливо потянулся рукой в карман и достал оттуда фрагмент статуи. Джесси посмотрела сначала на него, потом на меня, из горла ее вырвался какой-то клекочущий звук. Она сильнее потянула меня за руку, выводя нас через главный вход на улицу.

– Ты что, читать не умеешь? Там ведь везде написано «Не трогать». Господи боже.

– Я уверен, тут можно обойтись суперклеем.

Она уставилась на меня, приоткрыв рот, а затем ее губы искривились, и она засмеялась, держась за живот и сгибаясь вперед. Все, что только что произошло, вдруг показалось мне страшно нелепым, и я тоже засмеялся. Засмеялся по-настоящему, как не делал, должно быть, с детства. Может, в последний раз я смеялся так вместе с Джесси.

– Нас с тобой арестуют или чего похуже, – сказала она в итоге.

– Это моя вина. Не твоя.

– Нет, но ты ведь тут из-за меня. Я чувствую себя ответственной за это.

Она порылась в сумочке, достала оттуда конверт, вытряхнула его содержимое и протянула ладонь. Поняв, чего она молчаливо от меня требовала, я нырнул рукой в карман, вынул маленькое ухо и вложил его ей в руку. Она положила ухо в конверт, запечатала его, вынула ручку и написала что-то спереди. Затем она подошла к почтовому ящику, кинула туда конверт и поспешила обратно ко мне.

– Нужно идти. Пойдем.

– Пойдем? – я сдержал смешок. – До замка несколько миль.

– Ну, по крайней мере, погода подходит для прогулок, – она остановилась и взглянула в сторону. – Видимо, нам все же придется какое-то время провести вместе.