Часть третья

Мне не страшно. Я была рождена, чтобы сделать это.

Жанна д'Арк

Глава 25. Каллен

Сквозь жалюзи пробился яркий свет калифорнийского солнца. Для меня он был резким, как свет прожектора. Я зарычал и накрыл себе глаза подушкой. Мы вернулись, когда уже почти начинало светать, и поспать у меня получилось всего четыре или пять часов. Судя по всему, я даже не проверил, плотно ли закрыты жалюзи, перед тем как рухнуть в кровать этой ночью.

Я попытался снова заснуть, но чертов свет был уже слишком ярким для меня, чтобы это получилось. Я отбросил подушку в сторону и перекатился на бок. Чуть приоткрыв один глаз, я увидел цифру на часах: 12:17. Я лежал, уставившись в знакомый потолок моей спальни, и депрессия постепенно обступала меня со всех сторон – она заявилась, словно гость, которого не хотели видеть. Станет ли мне лучше, если я выпью? Тут был только полдень, но в Париже зато была уже полночь.

Париж.

Джесси.

Внутри у меня все сжалось, когда я вспомнил, что теперь нас с ней разделял океан. Это было к лучшему, но, черт побери, как же это больно. Болело буквально все, и я не знал, что мне с этим делать – единственное, что приходило на ум, это средства, к которым я и так чаще всего прибегал. Вот только это перестало помогать еще в Париже и больше не казалось чем-то привлекательным. Меня больше ничего не радовало.

Мыслями я вернулся к тому балкону в ночном Париже. Я вспомнил, как Джесси выглядела в том платье из золотых роз. Розы. Такие элегантные и блистающие. Распространяющие лучи света столь прекрасные, что они достигли моего сердца. Я увидел афишу с объявлением о банкете и отправился туда, чтобы выяснить, не забеременела ли она. Я не признавался в этом, но понимал, что мне бы хотелось, чтобы так и было, я едва ли не молил об этом, ведь я до сих пор хотел быть с ней – так сильно, что не передать словами, – а быть оторванным от нее было так невыносимо, что я был готов использовать любую причину, чтобы заполучить ее обратно, таким я стал эгоистом. Да, я был столь эгоистичным, что заявился без приглашения туда, где, я знал, я смогу ее найти, не забыв выпить пару бокалов виски для храбрости.

А потом я увидел, как он целует ее, прикасается к ней, и во мне сразу проснулась ревность, меня это задело, мне было больно, поэтому я решил, что буду злым – снова.

Ты просто никто.

Боже, я знаю, что так оно и есть. Я знаю.

Где-то с другого конца моей комнаты зазвонил мой мобильный телефон. Я не подскочил, чтобы ответить, а позволил ему переключиться на автоответчик. Но когда он зазвонил снова, всего через несколько секунд, я сел, свесив ноги с кровати.

– Господи боже.

Я пошел на звук и обнаружил свой телефон в кармане джинсов, куда я положил его прошлой ночью, перед тем как отрубиться.

– Алло? – мой голос был хрипловат, по нему сразу становилось ясно, что я не выспался.

– Каллен, дорогуша?

– Привет, Миртл.

Она тихо вздохнула.

– Мне жаль, что мне приходится быть вестником плохих новостей, дорогой, но твой отец… он скончался.

Я направился к кровати, сел и шумно выдохнул.

– Мой отец?

– Да. Тебе позвонил сотрудник из больницы для ветеранов. Он нашел твой контактный номер в больничной карте твоего отца. Он оставил контакты, чтобы ты мог ему перезвонить. Но я решила, что будет лучше, если ты узнаешь все от меня, а не от незнакомца.

– Хорошо. Спасибо, Миртл.

На другом конце провода ненадолго повисло молчание.

– Если что, дорогой, то я всегда с тобой. Может быть, мне приехать и помочь тебе с подготовкой к…

– Нет, спасибо тебе. Все хорошо. Мы с отцом, мы… не общались.

– Ох, я понимаю. Мне очень жаль слышать это. Это тоже непросто.

– Да, непросто, – сказал я тихо.

У меня было такое чувство, что все поплыло у меня перед глазами. Миртл передала мне номер телефона сотрудника, который с ней связался, а затем проболтала еще минуту. Я не до конца понимал, о чем именно она говорит, но ее спокойный тон умиротворял меня.

Повесив трубку, я еще очень долго сидел на кровати, смотря в стену.

* * *

Наш старый дом оказался заброшен. Меня это не удивило. Он был той еще дырой, когда мы жили тут одиннадцать лет назад, и другие арендаторы, жившие тут эти десять лет, видимо, только приблизили его конец. Даже владельцу уже, судя по всему, не было до него дела. На знаке, вбитом в то, что выдавало себя за газон, красовался логотип крупного калифорнийского банка. Теперь эта земля принадлежала им.

Я не знал, зачем я вообще решил сюда приехать. Но в какой-то момент, я даже не знал точно когда, мой отец переехал обратно в мой родной город, Санта-Люсию, и его небольшие, грустные похороны прошли неподалеку от места, где он жил. Я заплатил за надгробие для его могилы и все-таки решил приехать. Не думаю, что он ожидал бы от меня чего-то большего, если вообще хотел, чтобы я объявлялся на его похоронах. Оказалось, что у него еще было несколько старых друзей, приятелей по армии, которые приехали на похороны и выглядели как что-то, что кошка притащила с помойки. Когда все закончилось, они скучковались группой, курили сигареты и о чем-то, я понятия не имел, о чем именно, оживленно разговаривали.

Вернувшись в город, мой отец не поселился снова в нашем старом доме. Возможно, он вообще тогда не был открыт под сдачу. Но меня все равно туда влекло. Если в чем-то моя боль и получила свое физическое воплощение, то это был этот дом.

Входная дверь была закрыта, но мне удалось так надавить на окно с одной из сторон дома, что оно приоткрылось, и у меня вышло протиснуться внутрь.

Что же я делаю?

Мои шаги отдавались эхом в пустых коридорах и комнатах, пока я бродил по ним, обходя помет животных и мусор, который не убрали предыдущие жильцы.

В главном холле в полу красовалась огромная дыра – скорее всего, это через нее в дом забирались животные.

Моя старая комната… шкаф, в котором я прятал синтезатор – столь дорогой мне синтезатор. Я доставал его оттуда, только когда отца не было дома, ныряя с головой в музыку, которую я каким-то чудом мог читать с листа. Это было приятное воспоминание. Ванная… спальня моего отца… и, наконец, кухня. Я встал посредине комнаты и огляделся вокруг. Все нижние кухонные ящики были увезены, не было видно светильников, не осталось даже плинтуса. Верхние ящики еле держались на стене, большинство дверей висели на одной-единственной ржавой петле. Линолеум на полу весь потрескался и отставал кусками, а на том месте, где раньше была раковина, теперь торчали ржавые водопроводные трубы.

Тупой идиот! Читай! Давай читай, что тут написано. Хотя бы одну сраную букву!

В желудке у меня неприятно похолодело, когда в голове у меня раздалось эхо отцовских слов. Я медленно перевел глаза на то место, где раньше стоял кухонный стол, место, где меня стыдили, унижали, где надо мной измывались. Я представил себя, сидящего за этим столом, вот передо мной лежит открытая книга, и я молю бога, что он помог мне научиться читать.

Пожалуйста. Я сделаю что угодно. Просто помоги мне. Помоги мне, пожалуйста.

Вдруг меня накрыла такая волна злобы, что я выпустил из груди разъяренный крик, сорвал одну из дверей кухонного шкафчика, и так уже еле державшуюся, и швырнул ее в стену. Дверь раскололась на части, кусок стены отлетел от того места, куда она попала, на пол посыпались щепки. Моя грудь тяжело поднималась и опускалась, пока я пытался восстановить дыхание. Нет, этого мало.

– Ты был мне нужен! – закричал я. – Мне нужна была твоя помощь!

Я вцепился в шкафчик и начал выламывать его из стены – наконец у меня это получилось, и шкафчик полетел в стену вслед за дверью.

– Ты никогда не помогал мне! Ты никогда мне не помогал! Почему?! Почему?

Ты просто тупой. Ты просто невероятно тупой.

Еще одна оторванная дверь, еще один шкафчик. Раскалывается дерево, отлетает грунтовка, мои мышцы горят, на полу капли крови, струящейся из ран, которых я даже не замечаю.

– Почему ты не мог просто меня любить? – закричал я. Прозвучало это отчаянно, будто звериный рык.

И почему ты именно мой сын? Почему мне достался именно ты?

В комнате больше не осталось шкафчиков, поэтому я принялся за трубы, выкорчевывал их и выворачивал, пока они тоже не оторвались, выплюнув поток черной воды, которая быстро утекла под пол. Я колотил ближайшую ко мне стену трубой, словно битой, пока не пробил ее насквозь, рыча и задыхаясь от усилия.

– Почему ты не любил меня? Я просто хотел, чтобы ты любил меня.

Я продолжил размахивать трубой, но мои руки уже тряслись из-за усталости, а влага, которая окропляла мои оголенные руки, была не кровью, но слезами. Я снова закричал, но крик обернулся всхлипом, и я выронил трубу, повесив голову, чувствуя, как по щекам моим текут слезы. Я упал на колени, а затем и завалился на бок прямо на холодный грязный пол.

– Я хотел, чтобы ты любил меня. Ты был мне нужен, – говорил я, задыхаясь. – У меня не было никого, кроме тебя. Ты был мне нужен, и ты ни разу мне не помог.

Я не знал уже, обращаюсь ли я к богу или к своему отцу. Может быть, я говорил с ними обоими. Все, что я ощущал, – это мучительную боль, которая поднималась из глубин моей души и требовала, чтобы ей дали волю. Она ломала мне кости, раздирала мышцы, разрывала все мои внутренности.

Я сдался, я всхлипывал, давая этой боли выйти из меня. Все тело мое сотрясалось от стыда и горя. Я так долго держал это все в себе, носил это в своем сердце. Я так крепко держался за представление о себе как о чем-то недостойном, потому что верил, что это была чистая правда. Теперь я плакал, ощущая, как безумно мне хотелось, чтобы меня любил человек, который отказывался это делать.

– Ты был мне нужен, – мне снова не хватало воздуха, я хватал его ртом. – Я хотел, чтобы ты помог мне.

Я тут, чтобы спасти тебя.

Я резко распахнул глаза, сморгнул слезы, чтобы лучше видеть, сел и огляделся по сторонам в поисках ребенка, который только что заговорил прямо у меня над ухом. Я быстро отполз назад, прижавшись спиной к стене, и перевел дыхание. Я вытирал слезы со щек обеими руками. Никакого ребенка не было. Этот голос прозвучал в моих воспоминаниях. Но он был таким звонким и добрым, что могу поклясться, что я услышал его по-настоящему.

Джесси.

Это был голос Джесси. Голос той самой одиннадцатилетней принцессы с веснушками.

Я тут, чтобы спасти тебя.

Я сделал еще один глубокий неровный вдох, мое сердцебиение утихло, я постепенно успокаивался, чувствуя, как у меня расслабляются плечи. Я подобрал колени к груди и теперь сидел, прижавшись к стене так же, как когда-то делал в вагоне. Я положил локти на колени, заметив, что все ладони у меня расцарапаны и в крови. Я закрыл глаза и прислонился головой к стене.

Я тут, чтобы спасти тебя.

Так она сказала, и не один раз, а дважды.

Я тут, чтобы спасти тебя.

Эти слова эхом звучали у меня в голове, будто колокольный звон. Неужели… неужели так бог и действовал в мире? Он посылал к нам людей, чтобы они спасли нас, когда мы нуждались в помощи? Он посылал знаки и оставлял указания? Неужели я был настолько слеп, что не видел: я просил его о помощи, а он раз за разом отвечал мне? Мое сердце забилось, полное надежды, чувство восхищения будто пронзило меня. Я просил его помочь мне, умолял спасти меня, и он послал мне Джесси, не только чтобы дать мне друга и заставить засмеяться, но и для того, чтобы показать мне все радости музыки. Она преподнесла мне музыку, словно вестник, творящий чудеса, а я не узнал в ней того, кем она на самом деле была. Даром. Моей судьбой. Моей любовью.

Ох, Джесси.

Я представил себе пытливое выражение ее лица в тот день, когда она заглянула в вагон, вспомнил, как она брала меня за руку и вела меня через поля и железную дорогу, превращая тот жалкий мир, который я только и знал, в волшебную страну, наполненную радостью и надеждой. Я представил, как она читает для меня, давая раскрыться моему воображению, показывая мне, как нужно фантазировать. Я вспомнил, как она взяла в руки ноты и как она вела по ним пальцем, уча меня языку, который мне было суждено освоить, языку, который буквально был в моей крови, в моих костях, в моей душе, словно это был мой родной язык, который я выучил где-то далеко-далеко, язык, который я больше не помнил, но который все равно каким-то образом оставался со мной.

Мне казалось, что все хорошее и прекрасное, что есть в мире, сошлось воедино, и тебе удалось выразить это в песне.

Я не был ничтожеством. Не был. Джесси попыталась дать мне это понять. И все же у меня не вышло довериться, не получилось дать полюбить себя даже такому доброму человеку, как Джесси, ведь мой отец не любил меня.

Я долго еще сидел в этом заброшенном доме, мои слезы высохли, кровь на руках запеклась. Я смотрел на пробитую стену, и пульс мой успокоился – тук, тук, тук.

О боже, каким же я был дураком. Я не увидел. Я не понял.

Я схватился за голову, и перед моим внутренним взором проплывало множество видений, не одна только Джесси. Не только то, как она во второй раз пришла спасти меня там, на крыше в Париже, и не тот, третий раз в замке в долине Луары. Я вспомнил про Ника и про то, как он появился в моей жизни, когда мне больше всего был нужен друг, вспомнил, как я защищал его и как он постоянно поддерживал меня и ни разу не подвел. Даже Миртл. Даже эта чокнутая Миртл. Я всхлипнул, схватив себя за волосы.

Может быть, меня все же все это время любили… что-то… или кто-то. Та заботливая рука, всегда готовая указать мне путь. Вот только я не слушал. Своей кожей, всей своей душой я ощутил, что со мной происходило что-то невообразимое. Чувство укрепилось во мне. От него мне становилось тепло и радостно, как от света. Это чувство было похоже на любовь.

«То, что ты сделал, – просто позорно», – сказала мне Джесси. Я закинул голову вверх и рассмеялся не для того, чтобы помучить себя, а осознавая, сколько правды было в ее словах, понимая, что она была права. Конечно же, она была права. Но я понял кое-что еще более важное: я не хотел больше позорить себя и других, и мне нужно было найти силы на это.

Всю свою жизнь я только и делал, что отворачивался от чудес. Всю жизнь я не верил в судьбу, презирал ее. Всю свою жизнь я отсылал от себя лодки, которые хотели меня спасти. Одну за другой.

Но судьба правда не теряла веры в меня. Судьба снова и снова сводила меня с Джесси, и боже, как мне хотелось быть достойным такого благоволения ко мне.

Рядом со мной раздался скребущий звук, и я поднялся на ноги. Последнее, что мне было сейчас нужно, – это столкнуться с каким-нибудь енотом с бешенством, который устроил себе в этом доме гнездо. Но когда я выглянул из-за угла в небольшой коридор, то увидел только средних размеров собаку с коричневой и белой шерстью. Она то ли скалилась на меня, то ли просто тяжело дышала. Я отошел назад, а собака пошла ко мне, вышла в кухню и принялась скулить, приблизившись ко мне.

– Оу, – сказал я, вытягивая руку.

Собака села, опустив глаза. Я призадумался. Для бродячей собаки у нее была слишком хорошая выучка. Из-под ее грязной шерсти проглядывали ребра, так что становилось понятно, что она очень голодна и что дома у нее нет.

Я переступил с ноги на ногу.

– Наверное, стоит отвезти тебя в приют, – сказал я тихо.

Собака, кажется, знала слово приют, потому что она тут же упала на живот и закрыла глаза лапами. Я засмеялся, удивленный тем, какой смышленой была эта дворняга.

– Что, уже довелось там побывать, а? – я вздохнул. – Ну, я не могу взять тебя с собой. Я живу в Лос-Анджелесе, в апартаментах, там нет двора, и с животными туда нельзя.

Собака продолжала смотреть на меня так, будто ей чего-то было от меня нужно. Ты можешь переехать. Я испуганно выдохнул, прислонившись спиной к стене.

– Куда же это я перееду? Во Францию?

Собака навострила уши и подняла голову, негромко завыв. Ну, конечно. Я не мог даже до конца понять, откуда у меня в голове возникла такая мысль, разве что… она уже несколько недель крутилась у меня в голове. Возможно, я просто был слишком напуган, чтобы продумать ее до конца и оценить те риски, которые ждут меня, если я решусь на такой прыжок.

Я крепко сжал губы, все еще глядя на собаку.

– Если мы переедем во Францию, я назову тебя Пьер. Это очень глупое имя, но тебе придется с этим смириться.

Собака вскочила на лапы и негромко залаяла. Я засмеялся.

– Кажется, ты согласен.

Я снова вздохнул. Мне еще предстоит подумать о переезде, серьезно о нем подумать, но пока что, похоже, у меня появилась собака.

– Пойдем, Пьер. Добудем для тебя гамбургер.

Собака счастливо заскулила и начала активно дышать, она подошла ко мне ближе и радостно посмотрела на меня.

– Понимаю. Я тоже не ожидал, что тебя встречу. Я думаю, так в жизни и происходит.

Пьер пошел за мной, держась позади. Я открыл задвижку на входной двери и, перед тем как выйти на улицу, оглянулся на кухню и представил маленького запуганного мальчика, который сидит за столом, мальчика, который стыдится себя и своих неудач.

– Ты ошибался насчет меня, – прошептал я и открыл дверь.

Когда мы уходили, Пьер бежал впереди меня.

* * *

– Ну что, как вы думаете, месье Хейс? Вам нравится?

Я обернулся, еще раз осматривая современную кухню, посреди которой стоял. Она вся состояла из нержавеющей стали и острых углов.

– Мило, мило. Но как бы так сказать… есть ли у вас что-то более… историческое?

Риелтор вздернул бровь.

– Историческое? Месье, история коммуны Живерни очень богата на события, но, когда речь идет о недвижимости, «история» переводится как… потребуется ремонт.

– Мне это подходит, – усмехнулся я. – В разумных пределах.

Риелтор, месье Воклэн, достал из кармана телефон, промотал несколько экранов, пока не остановился на одном из них. Он взглянул на меня.

– У меня есть кое-что, что может вас заинтересовать. Если вы любите… историю, – улыбнулся он.

– Да, люблю.

Или, вернее, кто-то важный для меня любит ее.

– Хорошо. Тогда поезжайте за мной, и я покажу вам, что имею в виду.

Я следовал за машиной месье Воклэна несколько миль и остановился рядом с его машиной напротив каменного дома, заросшего плющом. Белые ставни в этом доме еле держались на петлях. Я вышел из машины, не закрывая дверь, и простоял так несколько минут, глядя на дом, пока в груди у меня росло чувство того, что я поступаю… правильно. Пьер гавкнул, проскользнул рядом со мной и выпрыгнул через открытую дверь.

– Эй! Ты должна сидеть в машине, – сказал я.

Чертова собака и ухом не повела, а вместо этого засеменила к дому и улеглась там на каменной дорожке на теплом солнце, положив голову на лапы.

Оглядываясь по сторонам, я зашел в заросший двор, который ограждал каменный забор, все еще казавшийся устойчивым. Большие деревья создавали на участке тень, повсюду обильно и без всякого дозора росли цветы и побеги. Тут точно не помешала бы газонокосилка, но эта природная, ничем не скованная красота отзывалась во мне.

То, как падал здесь свет, напомнило мне о чем-то. То, как мягко он освещал дом и рассеивался затем среди деревьев и на фоне неба, напомнило мне о том, как выглядел свет, который падал сзади на Джесси, когда она стояла перед окном в той гостинице.

Я запрокинул голову и вдохнул набежавший ветерок. Готов поклясться, я почувствовал сладкий, немного терпкий аромат роз, который доносился откуда-то.

Месье Воклэн подошел ко мне.

– Да, тут придется постараться, это сразу понятно. Но зато тут есть частный маленький садик позади дома и камин внутри, которым до сих пор можно пользоваться. Еще в этом доме сохранились оригинальные перекрытия и полы, – мы направились ко входной двери. – Вы знаете, что домик Моне совсем неподалеку? Когда он переехал сюда в 1883 году, красоты Живерни стали источником его вдохновения. Именно здесь он написал несколько самых известных своих картин. Это… особое место для художников.

– Хм-м, – протянул я.

Я действительно слышал, что дом Моне и его сад были где-то неподалеку. Ей это точно понравится.

Месье Воклэн тихо засмеялся, увидев, что Пьер уже устроился на участке как дома.

– Вашей собаке тоже понравится тут жить. Здесь много отличных мест для прогулок, например, совсем неподалеку есть река, через которую перекинут старый мост, – он указал налево. – А поверх деревьев можно увидеть шпиль церкви одиннадцатого века.

Внутри меня проснулась мелодия: нежная, тихая, немного одинокая, она говорила о вещах, которых я всегда жаждал, но на которые у меня не хватало смелости.

О любви.

О доме.

– Месье Воклэн, я куплю этот дом.

Он засмеялся и посмотрел на меня из-за плеча.

– Вы ведь еще даже не увидели, что внутри, – он как раз отпирал входную дверь.

– Хорошо, давайте осмотримся, чтобы все было по правилам, – улыбнулся я.