Глава 23. Джессика

В год Господа нашего 1431, на четырнадцатый день мая.

Эти дни я просто проживаю, ничего не чувствуя. Мое сердце разбито, дух сломлен. Я не знаю, жив мой возлюбленный Оливье или нет, и душа моя плачет от жалости, из-за того отчаяния, что приходит вместе с незнанием.

Мой отец договорился с благочестивой вдовой, и она приютила меня в городке Компьень. Здесь я теперь и живу, ожидая суда над Джанной. Я знала, что мой отец хотел бы, чтобы я осталась, тем самым выказав еще раз свою лояльность двору – все ради почестей, которые в этом случае оказали бы нашей семье, включая сюда мой брак с каким-то знатным незнакомцем, которого я не любила; но нет, мне нужно быть рядом с Джанной. Мой отец ничего не знает про Оливье, и я не рискую заговорить с ним об этом, а тем более просить его помощи в поиске сведений о судьбе Оливье – я боюсь представить себе, какой была бы реакция моего отца. Каждая частичка моей души молит о том, чтобы я принялась искать Оливье, просит Господа о том, чтобы он оказался пускай и ранен, но не мертв, надеется, что он просто не может найти со мной встречи, как я не могу повидать его. Меня успокаивает хотя бы то, что я знаю: я там, где и должно находиться, то есть я не покидаю Джанну. В сердце своем я знаю, что Оливье хотел бы именно этого, он бы посоветовал мне исполнять мой долг – помогать Джанне, как я и поклялась делать. Но не один только мой долг держит меня при ней и не указания моего отца, но дружба, и любовь, и желание хоть как-то облегчить ее страх.

Я встречаюсь с ней так часто, как позволяют нам охранники, и она так напугана, что я должна быть сильной, чтобы поддержать ее. Под угрозой смерти она подписала признание и отказалась от своих утверждений о том, что она действовала, следуя указаниям Господа. Должна признаться: облегчение, которое я испытала, было велико, но стоило мне увидеть ее, стоило понять, как этот отказ разбил ее сердце, какую боль он причинял ее душе, как я уже не знала, действительно ли я могу утешиться этим.

– Разве ложь о самом дорогом твоей душе не причиняет больше страданий, чем даже сама смерть? – спросила она меня, и я не могла не согласиться.

Джанна сказала мне, что она откажется от своего признания, что она позволила страху одержать над собой верх вместо того, чтобы руководствоваться верой.

– Но если ты и дальше будешь следовать за Богом, тебя убьют, – внушала я ей.

Когда она отвечала мне, лицо ее побледнело, а руки тряслись.

– Значит, именно такова моя участь, – перед тем, как я успела ответить, она взяла мои руки в свои и сказала: – Пообещай мне. Проживи свою жизнь радуясь, а не печалясь. Не воспринимай ни единый миг своей жизни как сам собой разумеющийся. Живи, ничего не боясь и ни о чем не жалея. Ради меня.

– Быть может, Господу угодно, чтобы я тоже умерла, – выкрикнула я, преисполненная горем.

Но Джанна улыбнулась, мягко, как она обычно делала, и сказала:

– У Бога на тебя другие планы. Отыщи свою битву и выстой ее до конца. Будь храброй, и Он тебя не оставит. Слушай Его, пускай Его голос и будет не громче шепота ветра, птичьего пения, ощущения правоты в твоем сердце. Не прекращай слушать Его, моя дорогая Аделаида, и ты никогда, никогда не останешься одна.

Я не знаю, чего Бог стремится достичь, но я стараюсь примириться с Его волей, как наставляла меня Джанна. Но, Господь всемилостивый, если она и правда вновь откажется от своих слов, как обещает поступить, они сожгут ее на костре. Девушку, прожившую всего-то девятнадцать весен. Мою подругу. И я просто не могу наблюдать за всем этим, хотя Джанна и говорит, что это единственное, что может освободить ее от цепей.

Когда я вернулась домой, меня приветствовала знакомая атмосфера небольшой затхлости у нас в подъезде и сладкий запах дрожжей и пекущегося хлеба, доносившийся из квартиры миссис Бертран. Я медленно вскарабкалась по лестнице, затаскивая за собой свой чемодан, и не успела я дойти до площадки нашего этажа, как дверь нашей квартиры распахнулась и оттуда вылетела пищащая Фрэнки, раскрывшая руки для объятия.

Я улыбнулась ей в ответ, но как только я отпустила чемодан и дала ей себя обнять, как слезы тут же хлынули из моих глаз, я одновременно плакала и смеялась, какая-то смесь радости и горя изливалась из моего тела с такой силой, что я едва могла это контролировать.

Последние три недели в замке я сдерживала себя как только могла, работала так долго и так усердно, что в конце дня сил у меня хватало только на то, чтобы доползти до постели и заснуть. Я была невероятно расстроена тем, что для меня история Аделаиды оборвется на том, что она со страхом будет ожидать, что ее подругу вот-вот могут казнить – а казнь эта, как недвусмысленно говорит нам история, все же состоялась. Мы перевели все страницы, какие только удалось найти, и на них ничего не говорилось по поводу судьбы самой Аделаиды. Я никогда не узнаю точно, счастливо ли прожила Аделаида остаток своих дней, мне никогда не откроется, воссоединилась ли она с капитаном Дюраном, продолжилась ли их любовная история или нет. А может, ее все же заставили выйти замуж за другого. Это была еще одна потеря, с которой мне как-то придется смириться. Но жизнь, подумала я, редко когда дает ответы сразу на все вопросы. Мне становилось немного лучше, когда я перечитывала слова Аделаиды, переживая снова и снова наставления, которыми она готова была поделиться. У меня был шанс сделать это, когда мы вернулись к ее запискам еще раз, перепроверяя и исправляя наш перевод, когда это было необходимо. Я позволила себе затеряться в мире Аделаиды, забыться в ее слоге, как бы закрываясь от того отчаяния, которое накрыло меня, когда моя собственная любовная история подошла к концу, как бы убегая от той боли, которую я чувствовала, когда вспоминала последние жестокие слова Каллена. Но теперь, чувствуя себя в безопасности в объятьях своей подруги, я наконец-то перестала сдерживать свои чувства.

– Ох, Джесс, – слегка нараспев приговаривала Фрэнки, крепче прижимая меня к себе и покачивая из стороны в сторону. – Моя бедная дорогая капустка.

Я всхлипнула и утерла слезы, приводя себя в порядок и успокаиваясь. Мы зашли в квартиру, и я опустилась на диван, а Фрэнки сбегала на площадку и занесла внутрь чемодан, о котором я совершенно забыла.

– Хочешь воды? – спросила она.

Я затрясла головой, вытирая свое лицо, все в разводах от слез.

– Нет. Я выпила целую бутылку, пока ехала на такси от вокзала.

Фрэнки понимающе кивнула, протягивая мне платок, чтобы я могла вытереть нос.

– Ну что, как прошли последние дни проекта?

– Неплохо, – кивнула я. – Хорошо. Мне пока что не пришлось ни с кем прощаться, потому что мы еще увидимся на банкете в субботу.

– У тебя всего два дня, чтобы найти подходящее платье.

Мои губы вздрогнули, изображая улыбку.

– Там будут только ученые и исследователи. Они ничего не заметят, даже если я объявлюсь в мешке из-под картошки.

Фрэнки вздернула бровь.

– Ты снова, в который уже раз, сомневаешься в гениальности Клеменсы.

– Никогда такого не было, – усмехнулась я. – Я просто думаю, что расточительно расходовать ее гений на них.

К тому же я не знала, захочу ли я когда-нибудь еще носить платья от Клеменсы Майяр. Они слишком напоминали мне о Каллене.

Каллен.

После той ночи, той ужасной, ужасной ночи я похоронила терзания своего сердца и свои страдания под слоем ненависти к тому, как зло он себя повел, под отвращением, которое я испытывала к его поступку. Я ненавидела себя за то, что сделала, и невероятно стыдилась своей ошибки. Но моя ошибка была ненамеренной, а как только мы доставили друг другу боль и перестали понимать один другого, Каллен сразу же вернулся к своим старым привычкам: к выпивке и женщинам. У него точно были причины мешкать с ответом, когда я спросила его, могу ли я ему доверять. Он дал мне понять, что то, чего я боялась больше всего, – то, что я не смогу ему довериться, – оказалось правдой.

И все же… сколько бы я ни пыталась образумить свое сердце, оно все равно говорило мне любить Каллена. Глупое, глупое, иррациональное сердце.

Фрэнки глядела на меня с тревогой, как будто она точно знала, о чем я думаю.

– Ты ведь знаешь, он в Париже, – сказала она мягко.

Мое сердце встрепенулось.

– Кто? – сказала я тихо, хотя по тону ее голоса я поняла, что речь шла о Каллене.

– Каллен, – подтвердила она мои мысли.

У меня опустились плечи.

– Ох.

Я специально не включала телевизор, не читала, что пишут в интернете или в газетах и журналах. Фрэнки рассказала мне, что, с тех пор как Каллен дал интервью Сириллу Суважу, его постоянно крутили по телевизору и о нем уже успели написать издания всего мира. Я ничего не хотела про это знать. Одна только мысль о том, что все это происходит, доставляла мне боль и заставляла стыдиться. Мне было страшно представить, как реагировал на это Каллен. Несмотря на мою злобу и боль, у меня все еще получалось сострадать ему.

Фрэнки сжала губы.

– Я подумала, тебе стоит об этом знать. Ему уже перемыли кости во всех газетах и на всех этих желтушных сайтах… – она сделала паузу. – Кажется, он решил отвлечься от всего происходящего, устраивая вечеринки.

Я уставилась на Фрэнки, широко распахнув глаза. Он… пропадал на вечеринках? Ох. От таких новостей злоба моя разгорелась с новой силой, и я подскочила на диване.

– Что ж, я рада слышать, что он не принимает все произошедшее слишком близко к сердцу.

Фрэнки нахмурилась и пожала плечами.

– На большинстве фотографий он выглядит очень пьяным.

– И облепленным женщинами, рискну предположить, – пробормотала я.

– Да, – Фрэнки прикусила губу и кивнула.

Сердце мое пронзило копье скорби, но я собрала внутренние силы – обратилась к своей внутренней Аделаиде, – зарекшись расклеиваться еще раз. Если у Аделаиды вышло оставаться сильной, несмотря на все, что она испытала, то у меня это тоже получится. Точно получится.

* * *

– Вау, – воскликнула Фрэнки, подойдя ко мне сзади, пока я стояла перед зеркалом. – Если эти ботаны-ученые не заметят тебя в этом наряде, то они действительно безнадежны.

Я засмеялась и провела руками вниз по сделанному вручную кружевному платью цвета шампанского, в которое были вшиты позолоченные бусинки. Кружевной рисунок, покрывавший платье от низа до лифа, состоял из сотни переплетенных между собой роз. На поясе у меня красовался аккуратный золотой пояс. Платье было просто невероятно красивым – настоящее произведение искусства, – и оно так облегало мое тело, будто было сделано специально для меня.

Когда Джесси впервые принесла платье домой, я сразу же заметила розы – сами они были совсем небольшие, и нужно было еще присмотреться, чтобы различить цветочный рисунок, – и уже поэтому мне сначала захотелось от него отказаться. Но чем дольше я смотрела на это платье, тем больше что-то смягчалось в моей душе. Розы… тот уик-энд… это было хорошее воспоминание, и, несмотря на то, как закончилось наше с Калленом общение, я не хотела отпускать эту часть нашей с ним жизни. В тот уик-энд розы благоухали, а теперь я надену розы, чтобы официально попрощаться с долиной Луары и с ним.

Я буду храброй, пускай мое сердце и разбито. Хотя я никогда и не узнаю, чем закончилась история, Аделаиде удалось научить меня не сдаваться. Сама Джанна научила меня этому.

Фрэнки внимательно посмотрела на меня в зеркале, проведя глазами от моих туфель на каблуках до макияжа и завитой прически.

– Чего-то не хватает, – пробормотала она.

Я нахмурилась, снова осматривая себя в зеркале. Единственным украшением, которое я надела, была пара золотых серег в форме слез. В районе шеи платье поднималось слишком высоко, чтобы был смысл надевать что-либо на шею.

– Чего же?

– Подожди секунду.

Фрэнки развернулась и быстро вышла из комнаты. Я услышала, как дверь в нашу квартиру открылась и захлопнулась. Я ждала ее, несколько сбитая с толку. Через пару минут она вернулась, тяжело дыша – ей пришлось побегать по лестнице – и держа в руках белую розу.

– Это из сада миссис Бертран, – объяснила она, а затем вставила розу в мою прическу и прикрепила ее там.

Я повернулась из стороны в сторону, глядя на белый цветок, аккуратно пришпиленный к моим волосам.

– Отлично, – сказала Фрэнки.

Раздался дверной звонок.

– Это, должно быть, Бен, – пробормотала я, бросая взгляд на часы и направляясь к двери.

За дверью и правда ожидал Бен. Он выглядел очень красивым в своем черном костюме.

– Вау, – сказал он, окидывая меня взглядом. – Выглядишь просто шикарно.

– Ты еще не будешь спать, когда я вернусь? – спросила я Фрэнки, выходя из квартиры.

– Боже, наверняка уже буду. Повеселись там, – ответила она мне, улыбаясь и подмигивая.

– Хорошо, – вздохнула я. – Доброй ночи, Фрэнки.

Она помахала нам рукой и закрыла за нами дверь.

Внизу на улице нас уже ждал лимузин.

– Бен, тебе совсем не обязательно было это делать.

– Мне просто захотелось. Мы ведь целый месяц сидели в пыльном подвале. Так что мы заслужили провести хотя бы один вечер как богачи. Согласна со мной?

– Что ж, это справедливо, – улыбнулась я, – и спасибо тебе.

С тратами на банкет решили не считаться, поэтому устроили его в одном из самых шикарных отелей Парижа. На банкет должна была приехать не только команда, в составе которой я работала в долине Луары, но и многие из верхних эшелонов администрации Лувра, а также спонсоры, которые финансировали весь проект. Может быть, мне даже удастся завязать какие-то знакомства, которые обеспечат мне постоянную позицию.

Ехать нам пришлось недолго, и, должна признаться, когда наш лимузин притормозил около отеля, когда швейцар открыл для меня дверь автомобиля и помог выйти, я ощутила себя настоящей декаденткой, прожигающей жизнь.

Мы с Беном проследовали за элегантно одетыми людьми, которые направлялись ко входу в здание, и вступили в огромное фойе, отделанное золотом и мрамором. Над головой у нас висели переливающиеся светом люстры, повсюду были расставлены вазы с цветами невероятных размеров. Конечно же, в них были розы. Весь отель был украшен розами, а как иначе. Я тихо вздохнула, надеясь, что Бен меня не услышит, и заставила себя улыбнуться.

Бен привел нас к лестнице, которая вела в бальную залу, которая была украшена даже еще красивее: длинные столы были устланы белоснежными скатертями, на зеркалах были установлены свечи, которые создавали дополнительный свет, а еще везде виднелись прозрачные вазы, в которых еле умещались розы и плющ, так много зелени в них было. Куда бы я ни посмотрела, везде блестел и переливался мягкий свет, отскакивая от стен. Все пространство залы выглядело словно зачарованным.

– Как прекрасно, – сказала я, вздыхая.

– Так оно и есть, – Бен кивнул головой и указал на бар. – Не хочешь чего-нибудь выпить?

– Пока что с меня хватит воды. Я ничего не ела с самого утра, и я тут же напьюсь, если выпью хотя бы пару бокалов вина перед тем, как поесть, – ответила я, смеясь.

Как только мы раздобыли напитки, то направились к боковой двери, которая вела на широкий балкон. Там уже кучковались несколько людей, но среди них, кажется, не было никого знакомого мне.

Когда мы подошли к краю балкона, Бен указал куда-то вдаль.

– Гляди-ка.

Я повернула голову и заметила Эйфелеву башню, которая как раз начинала зажигаться. Я охнула от радости.

– Этот вид мне никогда не надоест.

Бен улыбнулся и посмотрел на меня, опершись о балюстраду.

– На всем свете нет города прекраснее Парижа.

Я кивнула, подтверждая его слова, не отрывая глаз от знаменитой башни, блиставшей на фоне потемневшего уже неба.

– Ты когда-нибудь думал переехать сюда?

Пока мы работали вместе, я узнала, что Бен жил в Марселе, в городе на юге Франции. Его посоветовали доктору Моро из-за его специальности, но вообще дома его ждала постоянная работа.

Бен задержался на мне взглядом на какое-то время.

– Иногда я подумываю об этом. Но мне нравится жить неподалеку от своей семьи, рядом со своими братьями и сестрами и их детьми. Я бы очень жалел, если бы у меня не было возможности наблюдать за тем, как они подрастают.

– Ты так близок с ними?

– Да, очень.

Я кивнула. Как, должно быть, замечательно, когда у тебя есть такая любящая поддержка.

– Ты везунчик.

Он на секунду задумался.

– Я знаю. Но я не принимаю все это как должное. А что насчет тебя? Твоя семья осталась в Калифорнии?

– Мой отец, его новая жена и мой брат – они да, остались. Но мы с ними не очень-то… близки.

Время от времени я разговаривала со своим братом, но в основном обо всяких не столь уж существенных вещах. Мы оба, когда были детьми, а потом и подростками, старались поменьше времени проводить дома. Так что то, что мы не так уж и много пересекались дома, не особенно хорошо сказалось на наших отношениях.

Иногда, чтобы зажечь любовь, нужно просто оказаться поближе друг к другу.

От слов, которыми мадам Леклэр напутствовала нас с Калленом, когда мы покидали ее отель в тот дождливый уик-энд, меня вдруг прожгло болью. Я отпила немного воды, чтобы не поморщиться.

– Ты выглядишь такой грустной, Джессика, – сказал Бен, кладя свою ладонь поверх моей, лежавшей на балюстраде, и подходя поближе.

Я взглянула на него и увидела в его глазах беспокойство. На лице его читалась сосредоточенность.

Он собирался меня поцеловать.

Я моргнула от неожиданности и замерла, когда он наклонился и прижался своими губами к моим. Поцелуй был приятный, но быстро оборвался – Бен просто немного коснулся меня губами и тут же оторвался.

– Бен… – я приложила к губам пальцы.

Он затряс головой, и выражение лица у него было несчастное.

– Ты ничего ко мне не чувствуешь, я прав?

Я высвободилась из-под его руки и сама сжала ее.

– Я испытываю к тебе много всего. Я уважаю тебя за твой ум. Мне очень нравятся твоя доброта и твое чувство юмора. Я думаю, ты один из самых приятных людей, которых я когда-либо встречала.

– Отлично. Уф, получился поцелуй смерти, – Бен по-доброму улыбнулся, хотя и было видно, что это грустная улыбка.

– Нет-нет, – я затрясла головой, – я совсем не то имела в виду…

– Все в порядке, Джессика. Я знаю, что ты только что с кем-то рассталась. Я просто надеялся… – он вздохнул и отпустил мою руку. – Ну, я надеюсь, что мы можем остаться друзьями. Я ценю это.

– Я тоже, Бен, и очень сильно.

Он кивнул и снова улыбнулся мне.

– Я думаю, я схожу в бар за еще одним бокалом, чтобы зализать свои раны. Ты подождешь меня тут?

– Да, конечно. Все будет хорошо.

Сжав мою ладонь еще один, последний раз, Бен развернулся и направился к двери, через которую мы зашли на балкон. Неподалеку от входа стояла еще пара гостей, но, не считая их, я была тут совсем одна. Мне хотелось застонать вслух. Я и понятия не имела, что у Бена есть ко мне какие-то романтические чувства. Не было даже намека на то, что он выказывает мне что-то кроме рабочего дружелюбия. Может быть, он просто ждал, пока завершится наш проект, чтобы не было никаких двусмысленностей, если бы я ответила ему взаимностью.

Я ничего не испытывала к Бену – он был просто моим другом. Неужели из-за Каллена я теперь не смогу ни с кем встречаться? Или, точнее, смогу ли я избавиться от его влияния?

Мое внимание привлек негромкий треск, я обернулась на него и замерла, громко втянув в себя воздух.

Каллен. Он стоял, прислонившись к стене, во втором дверном проеме, расположенном ближе к концу патио. В руках у него был бокал с янтарного цвета жидкостью, и когда он покачивал им, то раздавался тот самый звук – это лед бился о стекло.

Я начала отступать назад, наблюдая за ним и держась за балюстраду, буквально вцепившись в нее одной рукой. Каллен оттолкнулся от стены и медленно направился к тому месту, где стояла я. Сердце мое готово было выпрыгнуть из груди, пока я наблюдала за тем, как он приближается ко мне.

На нем был костюм, но что-то в его виде выдавало, что с ним далеко не все в порядке. Его челюсть вся была покрыта щетиной, волосы, отросшие слишком сильно, были взлохмачены, а его галстук съехал на сторону и был не до конца завязан, как будто он недавно потянул за него.

– И вот мы снова встретились на крыше в Париже, – сказал он слегка невнятно.

Он был пьян. Он подошел прямо ко мне, прижимая меня к балюстраде.

– Что ты делаешь? – прошептала я, чувствуя, как у меня учащается пульс.

Я могла уловить запах его одеколона, смешанный с таким знакомым запахом его кожи, и, хотя выглядел он куда хуже, пах он точно так же, как и раньше. Это пробудило во мне желание, но от этого стало только еще больнее. Нет, нет, нет.

Он качнул головой в сторону двери, через которую несколько минут назад ушел Бен.

– Я смотрю, ты не теряешь времени. Подыскиваешь папочку, который бы водил тебя за ручку?

– Что? – я свела брови вместе, сбитая с толку.

Он покачнулся, но быстро среагировал и стал прямо.

– Я пришел сюда сегодня для того, чтобы узнать, есть ли тебе что-нибудь сказать мне, Джесси.

Он провел рукой по моему животу, а затем посмотрел на бокал воды, который я поставила рядом с собой на балюстраду.

Из меня вылетел короткий недоверчивый смешок. Я оттолкнула Каллена от себя. Он, пошатываясь, отступил на шаг, улыбаясь так, будто его развлекало происходящее.

– Ты что, смеешься надо мной? – поинтересовалась я. – Во-первых, нет, я не беременна, и чтобы выяснить это, тебе не обязательно было вламываться на мою рабочую вечеринку… пьяным. Ты мог бы просто позвонить. Во-вторых, да какое у тебя есть право спрашивать у меня, с кем я провожу время. Это твое имя на первых полосах всех таблоидов. Это ты прогнал меня из своего номера, чтобы провести ночь с другой женщиной.

К горлу подкатил плач, и я с трудом договорила последние слова. Я попыталась глубоко вздохнуть, подняв подбородок. Да, у меня было разбито сердце, но еще я была очень зла.

– Я не хочу принимать участия в твоих играх, Каллен. Просто уходи.

Я могла поклясться, что по лицу его мельком проскользнуло болезненное выражение, но оно быстро сменилось пьяной ухмылкой. Он быстро отпил из своего бокала.

– А ведь тебе раньше нравились игры, Джесси. Приключения.

– Да. А еще мне нравился ты, – по моему голосу было понятно, что я сдалась. Я звучала очень усталой. Я чувствовала себя уставшей. Изможденной, если говорить напрямую. Я покачала головой. – Прости, Каллен. За то, что я сделала. Это была моя ошибка, и я глубоко в ней раскаиваюсь. Я бы сделала что угодно, лишь бы все изменить, но это не в моих силах. Я бы никогда не сделала тебе больно намеренно, и я думаю, что где-то внутри ты понимаешь это, – я остановилась. Каллен внимательно смотрел меня, хотя лицо его ничего не выражало. – Но то, что сделал ты, ты сделал специально. И даже хуже того, то, что ты делаешь с собой, – все это ты тоже делаешь намеренно, – я бросила взгляд на бокал у него в руке.

Он засмеялся, но прозвучало это холодно. Я изо всех сил старалась не поморщиться в ответ и сжала плечи. Он поднес бокал к губам, и я увидела, что руки у него трясутся, хотя на лице застыла расслабленная полуулыбка. Несмотря на мою решимость, внутри меня все еще жила нежность к нему.

– Я ведь видела тебя, я знаю, какой ты на самом деле. Я видела тебя еще мальчиком, я видела тебя уже мужчиной во время того замечательного уик-энда. Тогда ты не пытался от меня скрыться. Тогда ты не пытался спрятаться от самого себя.

Глуповатая улыбка слезла с его лица.

– Черт побери, Джесси, да ведь все это даже не было взаправду. Тот уик-энд был точно такой же фантазией, как и те сказки, которые мы с тобой выдумывали раньше.

– Так вот как ты все себе объяснил? – я покачала головой. – Нет, Каллен, это было по-настоящему, я знаю это, и ты это знаешь. Впрочем, это не играет никакой роли, ведь у тебя не хватает сил, чтобы все это признать. Ты слишком занят тем, что разрушаешь свою жизнь и отказываешься от даров, которые тебе преподносит Бог.

Из-за моих слов он засмеялся хриплым смехом, и скрытой боли в нем было больше, чем чего-либо еще.

– Бог? Бог, говоришь? Меня уже достали все эти твои разговоры про бога. Иди со своими бумажками и своими историями к кому-нибудь, кому есть до них дело. Жанна д'Арк была просто сумасшедшей, которая слышала голоса, вот и все. Бога не существует. А даже если он и есть, то на меня он не выделил ни секунды своего времени. И что мне теперь, помолиться ему, Джесси? Мне что, встать на колени и молить о том, чтобы он наставил меня на верный путь?

Я поежилась.

– Говорят, что лучшие молитвы – это благодарность. Ты мог бы сказать спасибо за те сокровища, которыми он тебя одарил. Ты мог бы сказать спасибо за свой талант, за возможность не только изменить собственную жизнь к лучшему, но еще и за шанс помогать другим столь многими путями, особенно своей музыкой и тем, как она влияет на людей. Спасибо за то, как она изменяет их, вдохновляет и позволяет отвлечься от тягот. Но что ты сделал вместо этого? Ты промотал свой дар, попросту растранжирил его. То, что ты сделал, – просто позорно.

Губы Каллена сложились в издевательскую ухмылку. Он поднял свой бокал, говоря:

– Да, он говорил то же самое.

– Значит, ты просто продолжил там, где он закончил, – вздохнула я. – В какой-то момент тебе придется взять ответственность за собственную жизнь, Каллен, вместо того чтобы винить во всех своих несчастьях других. Я искренне надеюсь, что так оно и произойдет.

Я отошла от балюстрады, повернулась к нему спиной и ушла прочь. Он не окликнул меня, а я не стала оборачиваться.

Я оставила его там, чтобы он принял свой бой… или отказался сопротивляться.

Все потому, что теперь я понимала.

Некоторые битвы нужно вести в одиночку.