Глава 20. Джессика

В год Господа нашего 1429, на двадцать первый день июля.

Мы вернулись с коронации короля Карла VII, которая вышла такой торжественной во многом благодаря храбрости Джанны, которая привела наши войска к победе. Празднование вышло невероятно захватывающим, и хотя я обрядилась в свою привычную одежду и надела свои любимые украшения, почему-то я чувствовала себя… совсем не собой. Я сильно изменилась и не знала, как обернуть это вспять, как и не знала, хотела ли я этого.

Мой отец познакомил меня с несколькими знатными джентльменами нашего двора и сказал мне, что он поджидает такого претендента на мою руку и сердце, брак с которым окажется самым выгодным. Когда я услышала это, мое сердце упало, ведь я поняла, что именно ждет меня, когда я исполню свой долг, – брак по расчету и жизнь, проведенная в притворстве.

Я заметила Оливье, который прятался за колоннами и слишком уж обильно угощался вином, наблюдая за тем, как я танцую с одним аристократом за другим. Я танцевала и смеялась и все же никак не могла забыть тот поцелуй, который капитан запечатлел на моих устах перед тем, как отпустить меня и вновь направиться в лагерь. Он уходил, а я злилась на него за то, что он позволил себе такие вольности, и в то же время грустила из-за того, что поцелуй наш так быстро закончился. Поэтому, когда Оливье утащил меня за одну из колонн, прижал к себе и вновь поцеловал меня в губы, я не сопротивлялась. Более того, должна признаться, я поощряла его, отвечая на его поцелуй с тем же рвением. Мне бы пришел конец, если бы кто-то узнал, что я позволяла себе такое, еще и с простым военным, но мне было все равно. Что же я делаю? Нам с Оливье не на что рассчитывать – совсем не на что, – и все же я безумно хочу, чтобы его руки ласкали меня – от этого мне становится страшно, от этого я прихожу в восторг.

Я готова благодарить судьбу за то, что теперь я снова в лагере, в месте, где действуют совсем другие правила, в месте, где у меня есть своя роль, которой мне нужно придерживаться, но которая не сковывает меня, а, наоборот, делает свободней. Тут обсуждают совсем другие вещи: например, стоит ли нам надавить на врага, воспользовавшись своим преимуществом, и взять Париж? Оливье говорит, что он согласен с Джанной, считающей, что нужно рискнуть. Карл, впрочем, не столь решителен – без всяких сомнений, на его мнение влияет его двор. Иногда эта война так меня истощает, что мне кажется, я готова закричать. Какое Богу дело до нашей победы? Разве английские солдаты в этот самый момент не молятся в своих тентах, прося Бога даровать победу уже им? С чего бы Богу внемлить одним мольбам и не прислушиваться к другим? Джанна говорит, что я задаюсь не теми вопросами, но я не знаю, какие из них правильные. Возможно, если бы мне удалось перестать задаваться вопросами, как она, мой разум нашел бы покой. Может быть, Бог и правда хочет привести нас всех к миру, но если никто, кроме Джанны, не верит его призывам, то все, что нас ждет, – это поражение. Ведь одна девушка не может спасти целую нацию, как бы ни была сильна ее вера. В этом нет сомнений: одна девушка не может спасти никого – ни страну, ни мужчину, – если они не верят так же страстно, как и она.

Ему снова снились сны. На этот раз я могла догадаться о том, что ему снилось, по тому, как он тихо плакал во сне, как делал бы ребенок, и сжимал в руках простыню.

Мне тоже приснился сон по мотивам той части перевода, над которой я работала сегодня днем. Это был сон о коронации и поцелуях тайком, сон о войсках и военных лагерях, сон о молодой девушке, которая пытается жить среди всего этого. Но плач Каллена пробудил меня, и теперь этот сон развеялся, словно утренний туман.

– Каллен, – прошептала я, легонько тряся его за плечо. – Каллен, проснись. Тебе снова снятся кошмары.

Он подрагивал, его голова вдруг повернулась на подушке, как будто кто-то дал ему пощечину, и он резко открыл глаза. Он моргал, глядя на меня в приглушенном свете моей комнаты. Он постепенно возвращался к реальности, тени в его глазах пропали, он выдохнул и притянул меня к себе.

Я провела ладонью вниз по его щеке, ощущая его жесткую челюсть под пальцами. Должно быть, уже было почти утро. Чтобы посмотреть на прикроватные часы, мне бы пришлось перекатиться, а я не хотела отворачиваться от него даже на секунду.

– Снова тот же сон? – спросила я.

– Да, все то же самое.

– Он больше не может причинить тебе вреда, – прошептала я.

Вот только он все еще делал ему больно, разве не так? Как же я могла помочь ему, что нужно было сделать, чтобы слова его отца больше не отравляли ему жизнь?

– Все, что он говорил, – это ложь, – добавила я.

Я перебралась к нему поближе, крепко прижала его к себе, ощущая быстрое биение его сердца. Через пару мгновений сердце стало биться медленнее, его тело расслабилось.

– Давай ты будешь жить со мной, Джесси, – сказал он тихо, прижавшись губами к моим волосам.

Я распахнула глаза и вскинула голову, чтобы посмотреть на него.

– Жить с тобой? В Лос-Анджелесе?

– Да.

От этих слов мне стало радостно, но меня тут же настигло беспокойство. Переехать в Лос-Анджелес, в котором вся жизнь будет похожа на ту сцену, что я застала в его номере наверху?

– Почему ты вдруг замолчала? – спросил он.

В его голосе было столько ранимости, что я поняла, как сложно, должно быть, ему было задавать эти вопросы. Он хотел сказать, что он изменится? Переменит весь свой образ жизни ради меня? Это ведь то, что я сама хотела, правда? Но почему тогда я не чувствовала себя уверенной? Потому что слова, которые он сказал мне вчера, все еще звучали у меня в голове. Боже, Джесси, если я и готов ради кого-то измениться, то только ради тебя. Я не хочу быть тем, кто я сейчас. Но это тот, кем я стал. И таким я должен оставаться. Если бы только он мог измениться…

– Просто… у меня ведь тут работа.

– Но она ведь временная. Я ведь правильно понял?

– Да. Но я надеялась, что после этого смогу получить постоянную позицию.

– Я понимаю, как сильно ты любишь свою работу. Но разве ты не можешь работать и в Лос-Анджелесе тоже? Разве там не найдется работы для переводчика?

Конечно, там могло найтись что-то по моему профилю, подумала я. Я бы могла быть преподавателем или, например, переводить книги… я вздохнула. Это просто было не совсем то, о чем я мечтала. Но, с другой стороны, Каллен был моей мечтой… Он был ею всегда.

– Я бы постоянно угощал тебя французским шоколадом, – прошептал он, наклоняясь ко мне и прикасаясь губами к моему лбу. Я чувствовала, что он улыбается, хотя улыбка тут же пропала. Его дыхание теплом ложилось на мою кожу. – Я слышу музыку, когда мы вместе.

– А что, если она снова остановится? Даже когда мы будем вместе? – спросила я.

Прошу тебя, Каллен, не пытайся заполучить меня только по этой причине. Люби меня, Каллен. Люби меня, и тогда я последую за тобой куда угодно.

– Я… Что ты имеешь в виду?

– Я хотела спросить, уйдешь ли ты от меня к другим женщинам, если я больше не смогу заставлять музыку звучать у тебя в голове?

Несколько мучительно долгих минут он сохранял молчание.

– Я ни разу не посмотрел в сторону других женщин с тех пор, как мы вместе, Джесси. Я даже ни разу о них не думал. Правда, ни разу.

Что ж, я бы не сказала, что это можно было счесть за однозначное «нет».

– Я знаю, – сказала я мягко.

Я почувствовала, как внутри у меня что-то сжимается, это была знакомая боль, все то же неприятное ощущение, что я испытывала каждый раз, как распахивалась дверь очередного гостиничного номера, каждый раз, как я слышала плач своей матери. О да, меня тоже преследовали призраки, мои собственные. Возможно, нерешительность Каллена объяснялась тем, что он не особенно-то и доверял себе самому, но как тогда я могла вверить ему свою судьбу – переехать на другой конец света, – если у него даже не получалось убедить меня в том, что он меня не предаст. Если он не доверял самому себе, то нужно было быть дураком, чтобы довериться ему, разве не так?

– Ты можешь переехать во Францию, – сказала я, не пытаясь скрыть надежду в своем голосе. – Ведь ты можешь писать музыку, находясь где угодно.

Он снова замолчал, и это продлилось какое-то время.

– Это не совсем так. Просто… я знаю Лос-Анджелес. Я знаю его улицы и магазины, я знаю, как добраться, куда мне надо, знаю, куда надо отправиться, если мне что-то нужно. Там у меня есть люди, которые читают за меня контракты, и рестораны, в которых я знаю, что можно заказать. Я работаю с дирижерами, которым знаком мой стиль – они свыклись с моими причудами и понимают, как работать с моими партитурами, знают, как должна звучать музыка, даже если в партитурах это напрямую не указано. Мне придется… мне придется начинать все сначала, столько всего – прямо с нуля. Я буду сильно зависеть от тебя, и мне придется взаимодействовать сразу с двумя языками, которые я не понимаю, а не с одним.

Там он ощущает себя в безопасности. Там ему не нужно бояться, что все поймут, что он безграмотный. Безопасность тоже, конечно, может стать своего рода тюрьмой. Стеной, за которой ты хочешь укрыться.

– Но ты ведь отлично справлялся во время нашего уик-энда, а ты ведь ни разу до этого не был в тех местах.

– Я справился потому, что мне помогал Ник.

– Ник… а он знает? – спросила я.

– Да.

Я сильно удивилась. У меня создалось впечатление, что он больше ни с кем не делился своей тайной – только со мной. Но, конечно, сколько-то людей об этом знали, а как иначе… его близкие друзья, возможно, даже его секретарша, люди, которых он нанимал и которые знали, как держать язык за зубами… И все же зависеть от стольких людей и не иметь возможности положиться на себя – как тяжело это должно быть.

– Ты ведь можешь научиться читать, Каллен. Ты не безнадежен просто потому, что так сказал твой отец. Перестань повторять все эти слова вслед за ним. Докажи, что он был не прав.

Борись. Бросайся в битву, даже если тебе страшно.

– А что, если у меня не выйдет? Это тогда докажет, что он все-таки был прав?

Каллен откатился от меня, перевернулся на спину и уставился в потолок.

Я внимательно изучала его в неярком утреннем свете, его красивый профиль, то, как напряженно он сжимал свою челюсть. Так вот в чем было дело. Вот что страшило его больше всего. Его пугала одна мысль о том, чтобы попытаться, он ужасно боялся, что все те слова, что сейчас звучали в его голове, окажутся правдой, – боялся, что его неспособность учиться только подтвердит их лишний раз. Ох, Каллен.

– Твой отец был не прав, – прошептала я еле слышно. – Я бы очень хотела доказать тебе это.

Он вздохнул и снова повернулся ко мне. Он перебирал пальцами мои волосы, пока я тоже тяжело не вздохнула вслед за ним.

– И во что мы только ввязались, а, принцесса Джесси? – спросил он.

– Мы пробираемся сквозь земли, полные опасности, – прошептала я, поддразнивая его. Он усмехнулся и прижался своим лбом к моему. – Тут повсюду болота, которые грозятся поглотить нас, и зыбучие пески, засасывающие человека целиком за три минуты.

– Что же мы будем делать?

– Просто верь, принц Каллен.

Он вновь шумно выдохнул и притянул меня к себе поближе.

– Уж в чем в чем, а в этом я никогда не был особенно хорош.

* * *

В год Господа нашего 1429, на двадцать седьмой день октября.

Пока я пишу это, меня трясет от волнения, и все равно я никогда еще не была так спокойна, как сейчас.

Оливье и я ускользнули ненадолго из лагеря, и когда мы уже возвращались обратно, то завели разговор о Джанне.

– Тебе не нравится то, что она с нами, – обвинила я его.

Он принялся это отрицать, говоря, что он очень этому рад и что она вдохновляет его солдат.

– Но ты ведь не веришь, что ее ведет за собой Господь? – спросила я.

Он посмотрел мне в лицо и сказал:

– Нет, в это я не верю. Но даже если это правда, какая разница?

Мне нечего было ему на это ответить, хотя на душе у меня стало как-то неспокойно, что-то меня сильно смущало.

Мы молча шли еще какое-то время, погруженные каждый в свои мысли, и тут вдруг капитан потянул меня к себе и приложил палец к губам, как будто он что-то или кого-то услышал. Мы замерли и в глубине лесной чащи между деревьев увидели Джанну, которая стояла, запрокинув голову и закрыв глаза. Меня вдруг настигло ощущение абсолютной… тишины, что-то такое, чего я не могла до конца объяснить. Я была уверена, что Оливье чувствует то же, что и я – он точно так же смотрел на Джанну, и на лице его застыло выражение ошеломленного замешательства. Все выглядело так, будто пространство, где она стояла, было залито светом, который не светил, не блестел, а только… наполнял все вокруг умиротворенностью, ощущением глубокого приязненного спокойствия. Это ощущалось как настоящее благословение, и мне захотелось выйти из нашего укрытия и окунуться в этот свет, стать его частью. И все же я тоже не понимала, что происходит, я крепко стиснула руку капитана, а он стиснул мою в ответ. Губы Джанны двигались, будто она с кем-то говорила. Наконец на губах Джанны выступила улыбка, она развернулась и направилась обратно в сторону лагеря.

Разум мой был смущен, сама я благоговела, но, что странно, я не чувствовала, будто мне нужны какие-то ответы. Я знала, что мы стали свидетелями чего-то чудесного, но доказательств этому не было – одна лишь вера в моем сердце. И этого было достаточно.

На следующий день мне казалось, что время движется с черепашьей скоростью. До сих пор мне не составляло труда забыться, работая, ведь я была заворожена историей, что разворачивалась у меня перед глазами, вопросами, которые она передо мной ставила, всеми теми чудесами, о которых она повествовала. Но хотя Каллен и я поговорили о том, что одному из нас следует переехать, чтобы мы могли быть ближе друг к другу, похоже, нам обоим недоставало смелости действительно решиться и сделать это. Так что все, что у нас оставалось, – это пара дней, которые мы еще проведем вместе.

Я очень боялась того, что стоит Каллену уехать и разлучиться со мной, как все те чувства, что он испытывал ко мне, попросту испарятся. От этих размышлений сердце мое сжималось от боли, все оттого, что я знала: мои чувства так просто не пройдут. И все же если бы так и произошло, если бы чувства Каллена ко мне и правда быстро сошли на нет, то разве бы это не стало ответом на вопрос, действительно ли я важна для него?

В последние дни я все больше и больше думала о своей матери, эта заживающая рана напоминала о себе снова и снова из-за того, что ситуация с Калленом была такой неопределенной. Когда она рассказала нам, что у нее диагностировали рак, я представляла себе, что опухоль возникла из-за той невысказанной обиды, которую она копила по отношению к моему отцу-изменнику долгие, долгие годы. Она была будто физическим воплощением всех его грехов, и это притом что она одна отвечала за них так, будто это были ее собственные.

Я ни за что не буду жить так, как она. С меня хватит. Мне нужен был мужчина, который будет за меня бороться, который не побоится сразиться с драконами ради меня, мужчина, на чью любовь, такую же постоянную, как положение звезд, я могла рассчитывать.

Мне безумно хотелось, чтобы Каллен был этим самым мужчиной, но иногда я думала, что он уже слишком изранен, слишком привык вредить самому себе. Если он не был готов бороться за себя, не был готов стоять лицом к лицу с собственными демонами, вероятно, за меня он тоже не сможет постоять.

В год Господа нашего 1430, на четвертый день марта.

Мы думали, что победа в сегодняшней битве не будет стоить нам ничего. На деле же она обернулась сущим кошмаром. Моя помощь требовалась за пределами лагеря, там, куда приносили раненых и мертвых – казалось, этому кошмару, крови и несчастьям не было конца. В ушах у меня звенело от пушечных выстрелов, раздававшихся неподалеку, и от криков. Мне казалось, я сойду с ума от ужаса. Победа все же была за нами, но к тому моменту, как закончилась битва, мое сердце так пропиталось страхом того, что я больше не увижу Оливье и Джанну, что я боялась, что просто не выдержу.

Я ждала их, стоя на обочине дороги, и, когда я увидела Оливье верхом на лошади, я не смогла скрыть своего облегчения и помчалась к нему, рыдая. Он принялся страшно ругаться, затащил меня на лошадь и немедленно свернул на одну из узких тропинок, примыкавших к основной дороге. Я плакала, Оливье ругался, мы покрывали друг друга поцелуями, и, мне кажется, на какое-то время разум наш совсем затуманился, так рад был каждый из нас узнать, что его возлюбленный в безопасности.

– Ты подошла слишком близко к полю битвы, – сказал он со злостью между поцелуями. – Это попросту безрассудно! Ты заставляешь меня волноваться еще и об этом! Меня ведь убьют из-за тебя, ты это понимаешь?

Я поежилась в его объятиях и зарыдала еще сильнее, желая, чтобы наши тела слились в одно – так бы я точно знала, что он жив и ему никто не навредит.

– Отвези меня куда-нибудь, Оливье, куда-нибудь, где будем только мы с тобой. Туда, где не будет войн, полей битв, не будет крови и криков умирающих.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спросил он, не в силах скрыть боль в своем голосе.

– Да! – я едва не плакала. Мне без этого не жить, мне не жить без него.

Он снова выругался и затем сказал:

– Ты ведь не сможешь вернуться. Вся твоя прежняя жизнь будет кончена.

Я засмеялась, и это, должно быть, было похоже на смех безумца.

– От меня прежней уже ничего не осталось. Все из-за войны, из-за ужаса, который окружает меня, из-за вопросов, на которые я никогда не получу ответа. Подари мне новую цельную жизнь, Оливье. Вот о чем я тебя прошу.

Он крепко держал меня, пока мы быстро уносились прочь. Мы ехали, казалось мне, долгие часы, и сердце мое было спокойно, пока я ощущала, что могу приникнуть к нему спиной. Он вез нас далеко, и я знала, что тем самым он дает мне время на то, чтобы передумать, но я, наоборот, все больше укреплялась в своем решении. Я любила его. Мое сердце принадлежало только ему. И куда бы мы ни держали путь, нас больше не сковывали правила, кроме тех, что установил для нас Господь. Сейчас, проезжая на лошади, что однажды несла моего возлюбленного в битву, через цветочные поля, мы не знали запретов общества. Все, что мы ощущали, – это безумное биение наших сердец и уверенность в том, что сделанное ради любви никогда не осудят. Да, будущее наше было туманно, но наконец-то у меня были ответы на все вопросы.

Мы подъехали к ручью. Оливье привязал лошадь к дереву и дал ей напиться воды и пожевать сладкой травы, что росла на берегу. От ручья мы прошествовали к пещере, вход в которую мы с трудом нашли среди больших камней на вершине холма. Когда мы оказались там, Оливье сказал мне:

– Если нам придется разделиться, если ты потеряешься, приходи сюда, когда луна еще молода, прямо как сегодня. С этой минуты это место – наше.

– Хорошо, – согласилась я. – Это место – наше.

– Чего же ты все-таки хочешь, Аделаида? – спросил он, как будто давая мне последний шанс отказаться от всего, отказаться от него.

Я поцеловала его и тихо прошептала, прижимаясь к нему губами:

– Я хочу жить, ничего не боясь и ни о чем не жалея. Я хочу тебя, капитан Оливье Дюран.

На этих словах Оливье сначала притянул меня к себе, а затем постелил на землю тонкое одеяло, до того лежавшее на седле, а поверх него положил свою куртку. И вот около входа в пещеру – нашу пещеру – там, где мы еще могли видеть звезды, война ненадолго остановилась, утихли звуки битв, остались только мы одни. Осталась одна только умиротворяющая тишина. Осталась только любовь.

Аделаида! Ее звали Аделаида! От восторга у меня перехватило дыхание, и я тут же написала имейл доктору Моро, а затем еще послала сообщение Бену, который отправился выполнять одно поручение. Сделав это, я еще несколько минут сидела в тишине, повторяя ее имя у себя в голове, ощущая себя еще крепче связанной с этой девушкой. Аделаида.

Когда время уже подбиралось к полудню, я отправилась во внутренний двор замка, где мы с Беном обычно вместе обедали. Мне нужно было сменить обстановку и подышать свежим воздухом после того, как я несколько часов просидела в комнате без окон. Я все думала о том отрывке, который я перевела сегодня. «Осталась только любовь» – так написала Аделаида, и стоило мне вспомнить эти слова, как сердце мое уколола тоска. Я уже продвинулась в переводе дальше, но все равно возвращалась к этой строчке. Я хотела, чтобы в моей жизни случилось то же самое. Чтобы рядом был Каллен. Я хотела вернуться в наш с ним вагон или в гостиничный номер, в нашу собственную пещеру, попав в которую, Оливье и Аделаида смогли забыть обо всем остальном мире. Но мне хотелось и чего-то большего, а не просто красть часы и недели у настоящей жизни. Мне хотелось намного, намного большего. «Пожалуйста, просто поверь», – так я сказала ему, но, по правде говоря, мне самой недоставало веры.

Время обеда еще не наступило, но я все равно решила немного размяться и освежить голову. Сегодня утром я попыталась дозвониться до Фрэнки, но она к тому времени уже была на работе. Скорее всего, она будет занята весь день, потому что сейчас она работала сутки напролет, доделывая костюмы для предстоящего показа мод.

Я прошлась по периметру двора, ведя рукой по каменной стене. По одной из стен замка вились похожие на жасмин цветы, и я на мгновение прикрыла глаза, вдыхая сладкий аромат и прислушиваясь к пению птиц. Вдруг я услышала шаги, обернулась и увидела, как по ступенькам поднимается Бен, очевидно, только что закончивший свои дела.

– Хей, ты в порядке? – спросил он.

– Со мной все хорошо, – кивнула я. – Я просто… сегодня мне как-то сложно сосредоточиться на работе, – я застенчиво улыбнулась. – Сегодня для перевода мне попалось описание ландшафта – оно очень медленно разворачивается.

Бен улыбнулся.

– Да-да, и все же сегодня знаменательный день. Теперь мы знаем имя нашей хронистки. Как ты думаешь, нам удастся узнать еще что-нибудь про нее и про то, кем она была?

– Очень надеюсь, что сможем. Доктор Моро казался очень воодушевленным, когда он написал мне имейл с ответом. Всего-то одно слово, почти затерянное в записках, и вот теперь мы знаем ее имя.

– Да. Аделаида, – пробормотал он, снова улыбаясь. – И правда, оно ей подходит.

Какое-то время мы оба сохраняли молчание, но затем Бен слегка наклонил голову и внимательней присмотрелся ко мне.

– Так что, несмотря на то, что все, и ты тоже, так воодушевлены, узнав имя Аделаиды, сейчас ты переводишь очень тягомотный кусок и решила сделать перерыв? Ты уверена, что в этом все дело? Ты выглядишь слегка… расстроенной.

Смотря в его глаза, полные беспокойства, я поняла, что не могу больше притворяться и сдерживать эмоции. Я тяжело опустилась на скамейку, стоявшую позади меня.

– Да, ты прав, мне действительно грустно.

– Это все из-за того парня, который тут остановился? Как там его, Каллен Хейс, верно? Композитор?

– Да. Прости, пожалуйста. Мы приехали сюда, чтобы заниматься делами, а я…

– У нас у всех есть личная жизнь, Джесси, и мы не можем просто поставить ее на паузу, потому что так было бы удобней. Я уверен, Оливье и Аделаида сказали бы тебе то же самое, – сказал Бен и присел рядом со мной.

– Да уж, они бы, наверное, так и сказали, а как иначе? – я улыбнулась. – И правда, было бы куда удобней, если бы можно было нажать на паузу, когда необходимо.

К тому же это бы дало мне время, чтобы подумать над решением проблемы. Эх, если бы жизнь действительно так работала.

– Я хорошо умею слушать, – Бен немного наклонил голову.

– Я не хочу наскучивать тебе.

– Джессика, поверь мне, я рад всему, что позволит мне не возвращаться в ту комнату еще какое-то время. Так что, пожалуйста, наскучивай мне, вперед.

Я засмеялась. Сказать по правде, пока мы сидели в той комнате и несколько недель переводили записки Аделаиды, между мной и Беном установилось чувство товарищества. Нам хорошо работалось вместе, и мы сошлись характерами. Так что я глубоко вздохнула и кратко изложила ему нашу с Калленом историю, какой она виделась мне, а еще рассказала о том, в каком положении наши отношения были сейчас. Само собой, я не стала упоминать, что Каллен не умел читать; это был не тот секрет, которым можно было делиться.

– Должен признаться, – сказал Бен, – я удивлен… удивлен тому, что ты встречаешься с кем-то таким… ну…

– Таким, как он?

Бен поморщился.

– Я не имею в виду ничего плохого. Я просто хочу сказать, что у него репутация любителя вечеринок, а ты скорее похожа на человека, который предпочтет посидеть дома.

Что ж, тут он не ошибся.

– Да, я знаю. На первый взгляд мы правда совсем не подходим друг другу.

– Думаю, Аделаида и капитан Оливье тоже думали, что не подходят друг другу, когда только встретились.

Я посмотрела на него.

– Но мы еще не знаем, чем закончилась их история.

– Ты права. Это плохой пример.

Я снова засмеялась. Не то чтобы Бен дал мне какой-то совет, но уже то, что он меня послушал, заставило меня почувствовать себя лучше – просто поговорить с кем-то уже оказалось достаточно. Бен был по-настоящему хорошим парнем, и я ценила дружбу, которая завязалась между нами, пока мы работали вместе почти каждый день.

– Почему бы тебе не заиметь какую-нибудь женщину, чтобы она доставляла тебе проблемы? Тогда бы я смогла вернуть свой должок.

– Для такого я слишком много времени провожу в пыльных непроветриваемых комнатах, – засмеялся он.

Я ухмыльнулась.

– Кстати, о комнатах…

– Да уж, – вздохнул он. – Пора бы нам возвращаться.

Бен помог мне подняться со скамейки, и я обняла его, как бы благодаря за нашу дружбу и за то, что он нашел время и силы выслушать меня. Когда мы уже направлялись обратно к лестнице, я краем глаза увидела движение на одном из балконов – готова была поклясться, это мужчина с темными волосами нырнул обратно в здание, как будто скрываясь.

* * *

В год Господа нашего 1430, на двадцать третий день мая.

О всемилостивый Господь на небесах. Я часами стояла на коленях и молилась о благополучии Джанны и Оливье, но, похоже, воля твоя в другом. До меня дошла весть, что Джанну во время битвы сбросили с лошади и что бургунды взяли ее в плен. Об этом нам сообщили вернувшиеся солдаты уже после того, как мы провели часы в мучительном ожидании и молитвах. Я искала Оливье среди вернувшихся солдат, но никак не могла его отыскать. Когда я потребовала, чтобы меня отвели в то место, где состоялась битва, чтобы могла поискать его там, мне ответили, что там сейчас небезопасно, и настояли на том, чтобы я вернулась в лагерь.

Я думаю, солдаты знают о том, что я только притворяюсь юношей. Без Оливье я чувствую себя не в безопасности среди них. Я нашла лошадь и отправилась к городу, презрев их предупреждения, сердце мое билось в унисон со стуком копыт галопирующей лошади. Я бродила среди мертвых и умирающих, которых так и оставили лежать на поле боя.

Боль, с которой сжималось мое сердце, и желчь, которая подступала к моему горлу, – все это я ощущала не только из крови, обагрившей улицы, но и из-за страха, который меня обуял. Я не находила Оливье и не знала, что с ним произошло, не знала, унесли ли его тело. Тело моего возлюбленного. О Господь всемилостивый, пожалуйста, помоги ему. Помоги Джанне. Мое сердце опустошено, в нем – сплошная тьма, пока я знаю, в какой опасности они находятся. И пожалуйста, Господь, ниспошли на меня свой свет, который укажет мне на мою роль в этой трагедии и позволит действовать во славу твоего величия.

– Что ж, вот оно и началось, – прошептала я, обращаясь к Бену, сама ощущая, сколько грусти было в моем голосе.

– Что началось? – спросил он, оторвавшись от работы.

– Жанну взяли в плен.

– Ох, – Бен даже выпрямился на стуле, услышав это. – И правда, это начало конца.

А Оливье… где же он был? Мое сердце еле билось, отзываясь на боль Аделаиды.

Сегодня Бен и я закончили пораньше, и я поплелась наверх, уставшая, расстроенная тем, что я сегодня перевела. Впрочем, мысль о том, что я увижу Каллена, придавала мне сил. Он рассказал мне про интервью, которое Ларри организовал для него и которое должно было пройти в одной из комнат наверху. Сейчас он, должно быть, как раз готовился к нему. Он уверил меня, что интервью не займет больше часа, а потом мы сможем пойти поужинать, и он устроит кое-что только для нас двоих. Это, впрочем, было еще одним напоминанием о том, что наше время вместе подходило к концу, песок все быстрее утекал сквозь песочные часы.

Я хотела отправиться в свою комнату, быстро принять душ и сменить рабочую одежду на что-то более подходящее для нашего особого вечера.

Когда я проходила мимо дверей, которые вели в большую лаунж-зону, меня окликнули по имени, чему я удивилась. Затем уже я увидела Ларри, который сидел в кресле с обивкой, которое образовывало уютную группу с другой мебелью, стоявшей у окна. Я замедлила шаг. Я не знала, стоит ли мне просто кивнуть и пойти дальше, или все же лучше будет зайти в лаунж и поздороваться. Привет? Ох, привет. Наша первая встреча прошла, скажем так, совершенно ужасно, до сих пор не могу забыть твою жену, стоящую в одном исподнем, но в остальном очень рада тебя видеть!

Ларри улыбнулся и встал из кресла, жестом приглашая меня войти. Я развернулась и медленно пошла ему навстречу.

– Джессика? Я ведь правильно запомнил? – спросил он меня, когда я приблизилась к зоне с креслами.

– Все верно, – я кивнула, стараясь не выглядеть смущенной и понимая, что я проваливаюсь по всем пунктам. – Простите, а вас зовут…

– Ларри, – он указал мне на голубой диванчик, и когда я села в него, он последовал моему примеру и вернулся на свое место. – Мы встретились при очень неловких обстоятельствах.

Сказав это, он посмотрел на меня взглядом, полным сожаления. Я выдохнула, не в силах не посочувствовать ему. Конечно, я расстроилась тогда, но он, должно быть… Наверное, вся та сцена его попросту опустошила. В какой-то степени я могла его понять, ведь я из первого ряда наблюдала такие сцены столько раз, что и не счесть.

– Да. Мне очень жаль, что так вышло.

– Вам не за что извиняться. Мы с Калленом выкурили трубку мира, скажем так. Все остальное касается только меня и моей жены.

К нам подошла официантка, и Ларри вопросительно на меня посмотрел.

– О, нет, спасибо, – сказала я. – Я ничего не буду.

– Может, хотя бы один бокал чего-нибудь? – спросил он. – Чтобы затмить первое плохое знакомство более положительным опытом?

– Ну, раз так, то хорошо, – я улыбнулась. – Но только один. Бокал шардоне, пожалуйста.

Ларри заказал напиток и для себя, и официантка ушла выполнять наш заказ.

– Вы хотели заглянуть к Каллену на интервью?

– Да, – я кивнула в подтверждение.

– Отлично, – Ларри какое-то время просто смотрел на меня, а затем сказал: – Каллен упоминал, что вы познакомились еще детьми. Судьба все же причудливая штука, раз решила вновь свести вас вместе здесь спустя столько лет.

И снова судьба.

– Да, это правда забавно.

Официантка принесла нам наши напитки, и я сделала глоток вина. От прохладного алкоголя, потекшего по моим венам, я слегка расслабилась. Я свободней села на своем диванчике.

– Что, выдался длинный день? – спросил Ларри.

– Так и есть. На самом деле вся неделя какая-то длинная.

Я улыбнулась и немного рассказала ему о той работе, которой я занималась тут, в долине Луары. Оказалось, что он уже где-то читал по поводу находки, что было не очень-то характерно для человека не из нашей сферы, так что мне было приятно отвечать на его вопросы. Неловкость куда-то пропала из нашего общения, а когда я отпила еще немного вина, то общаться стало еще легче.

– Теперь я понимаю, почему вы стали еще одной музой Каллена.

Еще одной. Мне определенно не понравились эти слова, и я не была уверена, так ли уж мне льстило слово «муза». Оно как бы намекало, что я одна в ответе за его творческую активность, и слова Ларри еще раз подтверждали то, что я оказалась в жизни Каллена только на какое-то время.

– Знаете, я ведь в курсе его секрета, – сказал вдруг Ларри.

Я мгновенно протрезвела. Ох. Ларри как ни в чем не бывало сделал еще один глоток. Ну, само собой разумеется, что Ларри в курсе. Он, должно быть, один из тех людей, которые помогали Каллену разобраться с контрактами, читали его имейлы и бизнес-переписку.

– Я… да, для него это очень тяжело. Он очень этого стыдится.

Ларри покачал головой.

– О, ему ни к чему так себя мучить.

– Я согласна. Сложности с обучением и усвоением информации – в этом нет ничего такого. Если он не научился читать, когда был ребенком, еще не значит, что он не в силах сделать это сейчас. В последнее время наука так продвинулась в… – я постепенно затихла, увидев шокированное выражение, которое появилось на лице Ларри. Внутри меня что-то оборвалось. – А разве вы не?.. Вы не об этом?..

– Каллен не умеет читать?

Все мое лицо залила краска. Меня начало укачивать, хотя я сидела на месте. Я аккуратно поставила пустой бокал на столик, чтобы случайно не уронить его.

– Я подумала, что вы этот секрет и имеете в виду, – прошептала я.

О боже. О нет. Что же я натворила?

Ларри какое-то время молчал, смотря в окно, как будто он что-то обдумывал в своей голове. Когда он снова повернулся ко мне, то по его глазам было видно, что он только что что-то осознал.

– Это действительно похоже на правду, – пробормотал он, словно бы говоря сам с собой. – Я, между прочим, имел в виду его писательский блок.

О боже.

– Пожалуйста, – принялась я умолять его. – Пожалуйста, никому не говорите об этом, Ларри. Он… он ведь доверился мне, когда рассказал об этом и…

– Джессика, расслабьтесь. Я никому не скажу ни слова.

Я заставила себя улыбнуться и кивнула.

– Спасибо большое. Он бы так… – я почти что всхлипнула, – …он бы так расстроился. Он бы страшно огорчился. Пришел бы в ярость. Сами решайте.

Ларри улыбнулся, и почему-то из-за этого по всему телу у меня пробежали мурашки. Я внимательно изучала его лицо какое-то время, но решила, что я додумываю.

– Мне пора идти, – сказала я, вставая. – Мне нужно приготовиться к ужину.

– И к интервью, – сказал он, улыбаясь и вставая вслед за мной.

Да, точно, интервью.

Я кивнула.

– Спасибо, что угостили вином, Ларри, мне приятно было с вами поговорить. И спасибо вам, что поняли, что я имею в виду по поводу…

– Да-да, конечно. Я знаю, что значит быть верным, Джессика. Верным своему слову.

Тут я остановилась, что-то в тоне его голоса и в словах поселило во мне тревогу, но он уже отвернулся от меня, так что я тоже пошла прочь, вон из бара. Когда я дошла до дверей, то обернулась, чтобы посмотреть на Ларри, но его уже нигде не было.