Глава 16. Джессика

Я заморгала, не понимая, где нахожусь, пока мои глаза привыкали к приглушенному свету комнаты. Впрочем, память постепенно стала возвращаться, и воспоминания о том, какой восторг я пережила, согревали меня: я вспомнила, как выглядел Каллен, когда мы занимались любовью, его приоткрытый рот и кожу, слегка покрасневшую от возбуждения, мускулы на его руках, которые напряглись оттого, что он опирался на кровать, зависнув надо мной всем телом. Я слегка сжала ноги и почувствовала небольшую боль там, где еще недавно был Каллен. Я улыбалась, хоть и ощущала себя не совсем комфортно.

Приподнявшись на локте так, что я могла видеть поверх пышного одеяла, я заметила Каллена, который сидел на стуле у окна в одних боксерах. Его загорелая кожа выглядела еще более гладкой в неровном свете, на коленях у него лежал блокнот, над которым он и склонился. Каллен сидел, прикусив нижнюю губу и быстро двигая рукой, набрасывая что-то – скорее всего, ноты – ручкой на странице.

– Эй, – окликнула я его тихо. Он моментально вздернул голову и отпустил свою нижнюю губу. Я засмеялась, так мне понравился вид вовлеченной сосредоточенности на его лице. – Прости. Я не хотела тебя отвлекать.

Он покачал головой, встал и положил ручку и блокнот на столик рядом с пустым пакетом из-под еды. Сэндвичи мы съели уже несколько часов назад, скрестив ноги, сидя на полу и завернувшись в одеяла. Я улыбнулась, вспомнив этот импровизированный пикник на полу и то, какой вкусной – самой вкусной на свете – была еда. Каллен подошел к постели, выключил ту единственную лампу, которая была зажжена, и снова лег рядом со мной, накрыл нас одеялом и притянул меня к себе.

– Я просто не хотел тебя будить, – сказал он.

Я крепко прижалась к нему. Он был такой твердый и мускулистый, и все же из него получалась идеальная подушка.

– М-м-м, – вздохнула я. – Ты меня не разбудил. Со мной такое случается на новых местах – я просыпаюсь и не могу понять, где я. Над чем ты работал?

– Над гармоническим рисунком композиции, с которой я уже какое-то время сижу. Я услышал ее сегодня вечером.

– Правда? – я приподняла голову. – Это так и работает? Ты слышишь музыку у себя в голове, а затем просто записываешь ее?

– Да. Иногда так и бывает.

Еще минуту мы лежали молча, а потом я сказала:

– Я рада, что ты преодолел свой писательский блок. Как думаешь, отчего он вообще возник?

Он так долго не отвечал, что мне пришлось посмотреть на него. Теперь я не знала, захочет ли он вообще говорить об этом.

– Я думаю, Джесси, ты помнишь, что моя домашняя жизнь была не сахар…

Мое сердце сжалось от боли, и я кивнула.

– …моему отцу нравилось избивать меня, а еще больше он любил бросаться оскорблениями. Он говорил самые оскорбительные вещи, какие только мог придумать, он знал, что задевает меня больше всего.

Каллен снова замолчал, как будто ему было тяжело подбирать правильные слова, как будто каких-то слов он пытался избегать, хотя я не знаю, откуда у меня возникло такое впечатление.

– Я до сих пор время от времени слышу его слова, – продолжил наконец Каллен. – Они проносятся в моем сознании, и… я не знаю, как описать это… как будто парализуют меня, заставляют меня почувствовать себя таким же ничтожеством, каким я чувствовал себя в детстве.

– Ох, Каллен, – я подалась к нему, – но ты ведь столького добился. Ты уже много раз доказал, что твой отец был не прав.

– Может быть, – Каллен шумно выдохнул. – Но я слышу его слова, как будто эхо тех времен, и они застревают у меня в голове, прокручиваются снова и снова, и у меня не выходит их остановить.

– Разве что с помощью алкоголя и… развлечений… – предположила я.

С помощью женщин. Это была мысль, которую я гнала от себя. Каллен открывался мне, обнажая передо мной свое сердце, и я очень хотела узнать эту сторону его личности.

– Ага. Это правда помогает на какое-то время перестать хоть что-нибудь ощущать – тогда его слова становится тише, они превращаются в фоновый шум. Но в последнее время этот метод работал все хуже и хуже, – он поцеловал меня в плечо. – Пока не появилась ты.

Я прикусила губу, и неожиданно во мне зародилась надежда, ощущение того, что я была нужна ему. Проблема была в том, впрочем, что я не хотела, чтобы во мне нуждались только как в музе, которая помогает писать музыку. Я хотела, чтобы меня любили.

– А сейчас ты поддерживаешь отношения с отцом? – спросила я.

– Нет.

– А что насчет твоей мамы? Ты никогда о ней не говорил…

– Не говорил, – столько боли в этих словах. – Она умерла, когда мне было восемь. У нее случилась передозировка лекарствами, которые ей прописали. Она жила в депрессии столько, сколько я себя помню.

– Мне жаль… – прошептала я.

Еще я жалела о том, что он не рассказал это все мне, когда мы были детьми. Это бы объяснило ту грусть, что постоянно была в его глазах. Моя мать тоже умерла из-за болезни, и даже уже взрослой мне было трудно с этим справиться. И я даже не могла себе представить, каково это: потерять маму из-за несчастного случая (а был ли это правда он?), когда ты сам всего лишь чувствительный и восприимчивый восьмилетний мальчик. Особенно притом, что отец, его последний родственник, судя по рассказам, был злобным ублюдком, который едва ли мог утешить, да и вряд ли собирался это делать.

Каллен замолчал, и я почувствовала, как напряжен он был после этого разговора. Желая отвлечь его, я провела рукой вниз по его рельефному животу. От этого его мышцы рефлекторно сократились, и он втянул в себя воздух.

– А я рассказывала тебе, что тоже иногда слышу музыку у себя в голове? Давай-ка я напою тебе ту, что играет прямо сейчас, там что-то вроде: ву-у чика пау пау.

Он засмеялся, его глубокий и сексуальный голос раздался прямо у меня над ухом, и я наклонилась к нему головой, улыбаясь.

– Звучит как потенциальный хит, – сказал он.

– Я рада, что тебе нравится.

– Давай-ка, Моцарт, мне свою шаловливую руку, пока ты и этот сексуальный ритм не навели меня на кое-какие мысли.

– На какие такие мысли?

– Такие, от которых твоему телу нужно отдохнуть.

– Хм-м, – хмыкнула я. – Может быть, но завтра продолжим.

– Завтра продолжим, – отозвался он.

Каллен притянул меня ближе к себе, и тепло его тела окружило меня, а почувствовав его запах – теплая мужская кожа и какое-то средство с еловым запахом, которым он недавно пользовался, – я сразу ощутила себя комфортно и в безопасности. Я вздохнула, и не прошло и пары минут, как я снова погрузилась в сон.

* * *

Я проснулась, ощущая, как что-то твердое упирается мне в спину, и чувствуя на своем теле руку, которая нежно ласкала мою грудь. Я застонала, прижимаясь к Каллену спиной, отчего он с шумом втянул воздух.

– Я хочу тебя, – прошептал он мне на ухо. – Тебе еще больно?

Мне все еще было немного больно, но это не имело значения. Я была заведена и жаждала вновь ощутить то чувство полноты, когда он проникал в меня, то сладкое чувство, будто мы становились одним целым.

– Нет, все хорошо.

Я повернулась, чтобы посмотреть на него: за окном уже было позднее утро, и на его мягком свету был лучше виден шоколадный оттенок его русых волос и следы голубого цвета в его серых глазах. У Каллена была хорошо очерченная челюсть, теперь вся в щетине, а губы его сейчас выглядели несколько припухшими ото сна и оттого, что мы столько целовались этой ночью. Он был прекрасен, мой принц наконец-то вернулся, и я знала, что снова люблю его. Может быть, никогда и не прекращала любить.

– Я планировал встать пораньше, чтобы мы вместе отправились в музей при замке. При замке, до которого мы так и не добрались, – сказал он тихо, нежно кусая меня за ухо.

Я засмеялась, проведя рукой по его груди.

– Ты – мой музей, – прошептала я.

Я аккуратно толкнула его так, что он лег на спину. Я перекинула через него одну ногу и поцеловала его в шею. Каллен постанывал.

– Тут есть на что посмотреть и что пережить… – сказала я, прижавшись к его коже, рукой водя по рельефным мышцам его живота, опускаясь все ниже к бедру – …представшее перед нами произведение искусства – это упражнение в форме и… – я провела рукой еще ниже, обхватив его затвердевший член, на что Каллен ответил шипением, полным сладкой боли, – …и функции.

Я принялась медленно водить рукой вверх и вниз, наслаждаясь горячей пульсацией под моими пальцами. Каллен изогнулся, изо рта его вылетало какое-то лепетание, слабо похожее на слова. Я сдержала улыбку.

– Хм-м, – протянула я. – Тут есть и образчики древних утерянных языков?

Он засмеялся, хотя звук этот смешался у него с возбужденным рыком. Он положил свою руку на мою, заставляя меня остановиться. Это было нужно ему для того, чтобы перевернуть меня саму на спину и взять шефство над происходящим. Он принялся ласкать и покусывать мои соски.

– Один язык я точно знаю, и он древний, как само время. Хочешь, научу тебя ему?

Моя улыбка перешла во вздох, полный наслаждения.

– О, да.

Мы занимались любовью медленно, неспешно, что совсем не было похоже на нас самих этой ночью – на нас, которые были опьянены новизной тел друг друга и жаждали их познать.

Он поцеловал мою шею, плечи и провел рукой вниз по внутренней стороне моего бедра и вдруг перевернул меня на живот. От неожиданности я засмеялась, но вскоре этот смех превратился в стон, когда Каллен впился ногтями мне в спину и принялся тереться своей челюстью о мои лопатки. Казалось, он хотел исследовать все те места, которые он мог упустить прошлой ночью, разглядеть всю меня в утреннем свете. «У нас есть время, – хотелось мне сказать. – У нас есть все время на свете». Но я знала, что это была ложь, но не хотела об этом думать и гнала эту мысль прочь. Я сосредоточилась на его руках, которые ласкали мое тело, и полностью забылась в мужском запахе его кожи, теплой после сна, я наслаждалась тем, как все женское во мне отзывается на этот запах.

Уже после мы, удовлетворенные и изможденные, лежали вместе. Я крепче вжималась в него. Гусиное перо, выбившееся из пухового одеяла, взлетело вверх, когда я двинулась, и тут же начало медленно и лениво опускаться в паутинке неяркого утреннего света. Каллен подался вперед и попытался схватить кружащееся перышко и засмеялся, когда оно рвануло от него прочь. Он посмотрел мне прямо в лицо и поцеловал меня в уголок рта, пробегая рукой вниз по моей спине.

– А ты знаешь, как я наткнулся на тот вагон? В тот день, когда мы познакомились.

– Нет. Как это было?

Он поглядел куда-то вверх, и на губах его застыла улыбка. Я потянулась к нему и провела пальцем по ямке посредине его нижней губы – я была просто не в силах сопротивляться и не трогать его везде, где мне хотелось. Я жаждала испробовать всего его всеми возможными способами… пока у меня была такая возможность. Каллен поцеловал мой палец, а затем присел в кровати.

– Так вот… я гнался за перышком.

Он остановился, взял локон моих волос и начал тереть его между пальцами, желая ощутить их текстуру. К этому моменту он, казалось бы, должен был уже познать каждую частичку меня, и тем не менее он вздыхал, наблюдая за тем, как двигаются его пальцы, очевидно, столь же плененный моими прядями, как я всем его телом. От этой мысли мне стало тепло и приятно.

– В тот день мы серьезно повздорили с отцом, и я убежал из дома. Тут на глаза мне попалось перышко, и я… последовал за ним, – Каллен встретился со мной взглядом. – Я гнался за ним до того самого вагона, где через несколько часов ты меня и нашла. Я сам только недавно вспомнил эту историю, – он наклонился и поцеловал меня, и я снова забыла себя в нем.

Проходил день, менялся свет за окном, наслаждение то нарастало, то спадало, Каллен впивался мне в кожу ногтями и, казалось, исследовал меня всю своим ртом. Он позвонил мадам Леклэр и заказал кофе и круассаны, а позже снова сэндвичи, а еще – тарт татен, фруктовый пирог наизнанку. Все это мы снова съели, устроив пикник прямо на полу.

Каллен подался вперед и поцеловал меня, собрав кусочек засахаренного яблока у меня с уголка рта. Я засмеялась, а он охнул.

– Нам лучше принять душ. Презервативов у меня больше не осталось.

Я вздернула бровь.

– Я разочарована: я-то думала, Каллен Хейс способен к такому подготовиться как надо.

– Нет, Джесси, – он улыбнулся, и улыбка у него была яркой, как солнце, – к такому я готов не был. Но каким-то образом… – он снова поцеловал меня.

– Каким-то образом что?.. – спросила я шепотом.

– Каким-то образом мне повезло, как не везло никогда, – я не чувствую, что заслужил это.

Теперь, усевшись обратно и собирая мусор, оставшийся от пикника, он выглядел задумчивым.

Я не хотела, чтобы этот день кончался, мне будет не хватать интимности этой маленькой комнаты, этих нежных слов, которые мы шептали друг другу на ухо, этих пикников голышом, во время которых мы сидели, завернувшись в одеяло. Подумав об этом, я улыбнулась и решила подколоть его.

– Что ж, кажется, твоя удача правда вся вышла, – я встала, позволив одеялу соскользнуть с меня. – Сейчас я пойду приму душ и подумаю обо всех тех вещах, которыми можно заняться без презерватива, – я схватила рукой подбородок, разыгрывая тяжелую работу мысли. – Хотя таких, наверное, и не существует. Впрочем, ты ведь знаешь, у меня не так уж много опыта…

Каллен подскочил так быстро, что испугал меня и заставил засмеяться от неожиданности.

– Кажется, удача снова повернулась ко мне лицом.

Мы истратили, пожалуй, слишком много горячей воды, пока закончили, выйдя из душа со сморщенной кожей и смехом. За то время, что мы провели в ванной, я много узнала про услады, которым можно предаваться в душе, и про то, для чего в душе сиденье, и то, что можно вытворять ротиком.

Масло для тела и голая кожа.

– Позволь мне сегодня пригласить тебя на ужин, – предложил Каллен. – Не можем же мы весь день просидеть в этой комнате?

– Да ну? Почему нет?

– Возможно, мы и правда уже это сделали. Но все же давай-ка я хоть раз за поездку накормлю тебя нормально, пусть это будет хотя бы одно блюдо, для которого понадобятся столовые приборы.

Я улыбнулась, решив, что столовые приборы переоценены. Дождь прекратился еще днем, и, глядя из окна, мы видели сухую улицу и заходящее солнце. Я подумала о платье с открытой спиной от Клеменсы Майяр, которое я взяла с собой, и вдруг загорелась желанием надеть его и покрасоваться им на ужине с Калленом.

– Хорошо, пойдем в ресторан.

Я просушила волосы феном и собрала их в прическу, оставив несколько локонов, которые обрамляли мое лицо и падали на шею. Я нанесла макияж и затем надела платье, буквально проскользнув в него. Я слегка разгладила его на бедрах, еще раз отметив про себя, что каким-то чудом на творении Клеменсы совсем не оставалось складок. Я надела черные сандалии, которые я специально взяла в пару к платью, и вышла из ванной.

Каллен стоял у окна, глядя наружу. Он напевал что-то очень душевное и мелодичное, нечто прекрасное. Я замерла на миг, просто смотря на него и слушая его музыку. Но он, должно быть, почувствовал, что я стою сзади, потому что обернулся и улыбнулся. Он выглядел великолепно: черные брюки и бледно-серая рубашка, застегнутая на все пуговицы.

– Вау, ты выглядишь просто сногсшибательно.

Каллен медленно осмотрел меня с ног до головы, затем подошел ко мне, и в глазах его читалось благоговение.

– Ты… Я даже не знаю, что сказать. Ты великолепна. Ты самая прекрасная девушка, какую я когда-либо встречал.

Я улыбнулась, зная, что это неправда. Я ведь видела женщин, с которыми он обычно водился. Очевидно, он знался с женщинами, которые были гораздо красивее меня, но то, как он глядел на меня, когда говорил это, заставляло меня думать, что он и вправду верил в свои слова.

Когда мы спустились вниз, то встретили мадам Леклер, которая стояла за стойкой регистрации. Я попросила ее посоветовать рестораны неподалеку, и она рассказала об одном, который находился в паре кварталов отсюда. Она лучезарно улыбнулась, когда мы попрощались, и подмигнула, когда мы улыбнулись ей в ответ.

Уютный ресторан, принадлежавший одной семье, оказался просто очаровательным. Белое вино, которое я заказала, ощутилось насыщенным и ярким на вкус, еда была выше всяких похвал. Играла ненавязчивая и романтическая музыка, мы сидели у окна и беззаботно болтали о наших жизнях, о том, как мне жилось в Париже, о том, что Каллену не нравилось в Лос-Анджелесе. Мое сердце переполняла любовь к нему, мне было радостно от того, как просто мы вот так говорили обо всем и ни о чем. Я вновь и вновь переживала это волшебное чувство, которым был наполнен этот уик-энд в провинциальной деревеньке, куда нас привели превратности судьбы. И хотя я доверилась Каллену, зная, что долго это все не продлится, я позволила себе поверить, хотя бы на мгновение, что конца нашему счастью не будет.

Сегодня я хотела в это верить.