Глава 11. Каллен

Какой же я придурок. Что, черт побери, со мной не так?

Придурок. Придурок. Придурок.

Я наклонился и положил голову на крышку пианино, за которым сидел в пустом бальном зале. Открыв глаза и покачивая головой, одним пальцем я наиграл мелодию песни «Heart and Soul» и засмеялся смехом, который быстро перешел в хрип.

Мне ужасно хотелось напиться. Но за одним стаканом придет второй, потом их станет шесть, и вот я уже в постели с какой-то женщиной, чье имя я уже через два бокала не вспомню, даже если от этого будет зависеть моя жизнь. И хуже всего то, что все это звучало не так уж плохо, я почти был готов на это пойти. Я чертовски устал. Последние несколько ночей я почти не спал, ведь не было алкоголя, чтобы меня убаюкать, и секса, чтобы разрядиться. Меня звала к себе бездна, и мне хотелось отозваться на этот зов, хотелось стереть слова, которые не унимались у меня в голове.

Никчемный. Полудурок. Пустое место.

Я сыграл минорную гамму, самую грустную и депрессивную гамму из всех. Она подходила под мое настроение. Черт, да она описывала всю мою нынешнюю жизнь. За исключением Джесси. Но она со мной ненадолго, к тому же она была слишком занята, чтобы потакать моему желанию проводить с ней каждый миг. Но я уже давно для себя усвоил: еще больше бессмысленной болтовни с так называемыми друзьями я ненавидел тишину, которая обступала меня, когда я оставался наедине с самим собой. Это значило слишком долго погружаться в свои мысли. Слишком много времени оставаться одному.

Но я ведь и был одинок.

Весь день я провел в беспокойном нетерпении. Пока я ждал, когда же Джесси закончит с работой, часы текли невероятно медленно. Я дошел до того, что сел в зоне после входа в отель, из которой открывался вид на лобби, – я хотел встретить Джесси сразу же, как только она покажется.

Я слышал голоса Джесси и ее партнера по работе, живые и воодушевленные. Я замер на месте, наблюдая за тем, как они остановились и принялись обсуждать вещи на таком высоком уровне профессионализма, что я бы не добрался до него, даже будь у меня трехметровая лестница. Несколько раз Джесси переходила на французский, и ее партнер легко переключался на этот язык, они перекидывались словами, которые не только касались тем, которые я никогда не пойму, но еще и были произнесены на языке, которым я едва ли когда-нибудь смогу прилично овладеть.

Этот самый партнер по работе – о, он выглядел как молодой профессор, типа Кларка Кента, и был, очевидно, прямо-таки гением – наверное, идеальная пара для Джесси. Я испытал такой сильный прилив ревности, когда увидел, как он берет ее за руку, что можно было подумать, будто я застал их голыми и обвивающими друг друга. Ревность накатила мгновенно и была такой мощи, что я сам себя испугался.

Потом я слушал, как Джесси и Ник говорят о своих карьерах. Они оба так вдохновлены тем, что делали, что я не мог не испытать стыд за себя, хотя был горд за них обоих. Потому что я знал: хотя оба они гнались за успехом, никто из них не согласился бы пустить себя в расход ради этого, как сделал я. Им все будет удаваться благодаря таланту и рабочей этике – и, конечно, они заслуживают каждую частичку успеха, которая их ждет. В отличие от меня. И сидя там, я чувствовал себя чужаком в столь многих смыслах, что попросту думал, что я не достоин находиться в их компании.

Но несмотря на то, что я чувствовал себя таким ранимым, мне казалось, что ужин закончился слишком быстро, и мне хотелось провести больше времени с Джесси…

– Как называется эта композиция?

Я мгновенно остановился, резко обернулся и увидел, что позади меня стоит Джесси. Я даже не слышал, как она вошла в комнату.

– От нее так и веет отчаянием, – сказала Джесси, придвигаясь ко мне ближе.

Я вымученно засмеялся, полностью поворачиваясь на скамейке перед пианино.

– Я думал, ты пошла к себе в номер, – я выпалил эти слова так быстро, что сам услышал нотки отчаяния в своем голосе.

Жестом Джесси дала понять, что мне нужно подвинуться. Я послушался ее, и она присела рядом, слегка задев своим коленом мое.

– Я решила, что еще не так сильно устала, как думала. Да и работа, которой я собиралась заняться, может подождать. На самом деле будет даже лучше, если я дам мозгу немного отдохнуть. Чтобы переводить, нужно постоянно быть сосредоточенным. Поэтому я и понадеялась, что ты еще тут.

– Если я тебя правильно понял, тебе сейчас нужно что-то бездумное. Бездумного у меня сколько угодно – тут ты обратилась по адресу, – я пытался пошутить, но эти слова оказались так близки к правде, что мне самому стало не по себе, так что я оборвал фразу, не договорив, и нахмурился.

Джесси сидела, повернувшись ко мне, и внимательно за мной следила, поэтому я заставил себя улыбнуться. Она не ответила мне. Кажется, она видела во мне что-то такое, чего бы я не хотел показывать. Но разве так было не всегда? Тогда. Теперь.

– Мне кажется, ты себя недооцениваешь, Каллен Хейс, – сказала она очень мягко, но и очень серьезно.

Я вздохнул и прошелся рукой по волосам.

– Эх, Джесси, а ты, кажется, всегда меня переоценивала.

– Я так не считаю, – она ненадолго замолчала. – Впрочем, если под «бездумным» ты имеешь в виду «посмотреть какое-нибудь глупое реалити-шоу», я бы на такое согласилась.

– Ты хочешь посмотреть со мной телевизор? – я уставился на нее.

– Конечно, почему нет.

Что ж, это был прогресс. Не помню, чтобы я хоть раз смотрел телевизор с девушкой. Не то чтобы я сам был большим фанатом этого дела, но… сидеть, обнявшись, с Джесси где-нибудь в стороне от посторонних глаз? Это могло во что-то вылиться.

– Пойдем ко мне или к тебе? – спросил я.

– Я бы хотела посмотреть, как живут богачи.

– Что-что? – усмехнулся я. – Они что, просто выделили тебе угол в подвале по соседству с твоим запыленным рабочим местом?

Она улыбнулась, и мое сердце подскочило. Боже, она была самой милой девочкой, какую я когда-либо видел. Даже проведя весь день в том самом запыленном рабочем уголке, она все еще была прекрасной, может быть, только немного потрепанной – ее волосы, которые она завивала, немного растрепались, а подводка для глаз слегка смазалась. Хотя это только добавляло ей эффектности – теперь она выглядела так, будто только что выбралась из постели со мной. От таких мыслей я начал возбуждаться, поэтому заставил себя глубоко вздохнуть. Джесси просто предлагала посмотреть вместе телевизор – и ничего больше.

– Нет, я сплю не в подвале, но ты почти угадал. У меня неплохой номер, но крохотный.

– Вот оно что. Тогда позволь мне сопроводить тебя в замок на холме.

Я встал и подал ей руку. Она приняла ее, поднялась и ответила мне реверансом.

– Мой принц наконец-то вернулся ко мне.

Ее восторженный вид и блеск в глазах заставили меня улыбнуться, но я расслышал что-то такое в ее словах, отчего я напрягся. Я не был ничьим принцем. Но Джесси об этом и не просила, нет-нет, поэтому отставил страх, взял ее за руку и провел к лифту, а затем и по коридору к двойным дверям, которые вели в мой номер.

Двери распахнулись, и мы попали в шикарную гостиную с камином. Джесси тихо присвистнула, отчего я засмеялся.

– Вот это я понимаю, жизнь, – сказала она.

– Провести тебе экскурсию?

– Конечно, давай.

Я открыл дверь в спальню и увидел, что горничные перестелили постель и оставили две маленькие шоколадки на подушках. Джесси изучала комнату: она провела пальцем по шкафу красного дерева, потрогала прошитые золотом и украшенные паттерном части ткани в углу кровати с балдахином – тяжелые и хлопковые, их я раньше даже не замечал. Она сбросила свои туфли и походила босиком по ковру с ворсом, поглядывая на меня из-за плеча и улыбаясь. Мое сердце снова забилось сильнее – похоже, так происходило каждый раз, как я видел, что в ее глазах зажигается радость. И она даже не догадывалась. Не догадывалась, какой прекрасной она была на самом деле и как от ее улыбок у меня учащалось дыхание.

Я последовал за ней, когда она пошла в ванную, и услышал, как она шумно вдохнула, еще не увидев ее из-за угла комнаты.

– О боже! Удивительно, как ты вообще нашел в себе силы выбраться из номера, когда тут тебя ждет такая ванна!

Я посмотрел на огромное джакузи, обрамленное мрамором. Теперь, когда Джесси стояла рядом с ним, оно и вправду выглядело заманчивым. Я представил ее голой в джакузи, то, как пузырьки еле-еле прикрывают ее розовые соски. Или они все же коричневые? Неожиданно мне невероятно захотелось узнать ответ на этот вопрос, такой же важный, как любая другая мировая тайна. Она была брюнеткой с карими глазами, но еще у нее была белоснежная кожа и россыпь веснушек – все это не позволяло дать однозначный ответ.

– Принимать ванну в одиночестве – только зря тратить воду.

– Ванная с пузырьками, хорошая книга и бокал вина? – фыркнула Джесси. – Для меня звучит как идеальный вечер пятницы.

– Ох, Джесси, – вздохнул я. – Мне еще предстоит научить тебя столь многому.

Она искренне засмеялась, отчего ее лицо просветлело. Я тоже не смог сдержать улыбку.

– Ну-ну, учитель. Ладно, покажи, где тут у тебя телевизор.

Телевизор был установлен в спальне, спрятанный в отделанном под старину отделе у основания кровати. Я нашел пульт и поднял его.

Проблема была в том, что, кроме как на кровати, присесть было и негде, и я боялся, что Джесси это не устроит. Но она тут же приятно меня удивила, спросив:

– Ну что, какая сторона твоя?

– Эм, пускай будет правая, – ответил я.

Она кивнула и обошла кровать, взбила подушку на левой стороне, сняла с себя блейзер и бросила его на стул у окна. Мне действительно нравилось наблюдать за ней, пока она сидела у меня на кровати, опершись на подушку. Я снял ботинки и сел на другой стороне, включив телевизор. Я передал пульт Джесси – мне было все равно, что смотреть. Она переключила несколько каналов, пока не остановила свой выбор на французской версии шоу Настоящие хозяйки Беверли-Хиллз.

– Тут есть английские субтитры, – сказала Джесси. – Тебе подходит.

– Да, конечно, что нравится тебе, понравится и мне.

– Тебе ведь не скучно, правда? – спросила она, прикусывая губу.

– Нет, совсем нет.

Она улыбнулась, и мы начали просмотр. Джесси придвинулась ко мне, и теперь мы почти касались ногами друг друга. Я пытался сосредоточиться на том, что делали герои на экране, но Джесси занимала все мои мысли. Мне трудно было не обращать внимания на ее теплое тело, которое почти прижималось к моему, на ее мягкий смех и на то, как сладко она пахла – изысканный запах парфюма с лимонными нотками, все тот же запах, который покорил меня тогда, на крыше в Париже.

Я не знаю, сам ли я неосознанно придвинулся к ней ближе, или это была она – возможно, мы оба это сделали, – но вдруг наши руки оказались прижаты друг к другу, и мне показалось, что все тепло моего тела оказалось сконцентрировано там, на том небольшом участке кожи, которым я прикасался к Джесси. Это напомнило мне случай, когда мы с Джесси лежали на полу вагона, прижавшись друг к другу, плечо к плечу, бедро к бедру, и ее сладкий голос брал меня с собой в путешествие по неизведанным странам, за моря и океаны к безлюдным островам. Да, я вспомнил о тогдашних временах, но день сегодняшний был новым и ни на что не похожим. Искра, которая то и дело пробегала между нами, не имела ничего общего с нашим детством, а зажигалась из-за того, что мы уже стали взрослыми мужчиной и женщиной.

Я повернулся к ней, а она ко мне, и какое-то время мы просто смотрели друг на друга. Казалось, что она нервничает, пока вот так вот наблюдает за мной, медленно моргая и прикусив губу. Невинность. Таким бы словом я ее описал.

– Это напоминает мне те времена, когда мы еще были детьми, – сказала она, и я удивился тому, что она подумала о том же, о чем я вспоминал минуту назад.

– Я уже не чувствую себя ребенком, Джесси, – ответил я.

Мой голос слегка срывался – все от желания овладеть ею, которое захлестнуло меня. Мой взгляд затуманился, а вся кровь, казалось, прилила к низу, где и пульсировала теперь между моих ног. Глаза Джесси слегка расширились, она перевела взгляд на мои губы, а затем снова посмотрела мне в глаза.

– Ох, – только и промолвила она.

Я не знаю точно, кто сделал первый шаг, но вот я уже чувствую, как наши губы впились друг в друга, как она запустила пальцы в мои волосы. Понемногу она перехватывала инициативу, хотя и боязливо, и я постанывал от того, что она водила языком по моим губам. Я открыл рот, и наши языки встретились, и от ее нежных ласк кровь быстрее разогналась у меня по венам. Я наклонил голову и протолкнул язык дальше, и наш поцелуй стал еще более страстным. Джесси вздохнула и обвила ногой мое бедро. О боже. От этого движения наши тела сомкнулись, и мой вставший член уперся ей в бедро. Следующие несколько секунд я просто продолжал целовать ее, стараясь не двигаться и вновь обрести контроль над собой, хотя я сам уже не был хозяином своему телу.

Джесси нравилось целоваться. Ей нравилось медленно исследовать меня – и в этом не было попытки соблазнить, скорее, это было просто бесхитростное наслаждение процессом, в котором она растворялась, не думая, что будет дальше. И в то же время в этом было что-то невероятно возбуждающее. Я совсем забылся, забылся в поцелуе, в ее прикосновениях. Я чувствовал себя будто неудовлетворенный подросток, который в первый раз занимается сексом. И это при том, что в реальности я был совершенно другим человеком: мужчиной, который делал в постели все, что только можно себе представить, сотни раз. Так почему же этот раз так отличался от предыдущих?

Джесси издала яростный стон и начала тереться об меня бедрами, как будто ей надоело ждать, когда же я сам проявлю инициативу. Она перенесла вес тела так, что мой член оказался как раз у нее между ног. Она медленно опустилась так, чтобы я, наконец, прикоснулся к ее самой трепетной части. Наши движения были сладкой пыткой, мне хотелось двигать бедрами все быстрее, овладеть ею, но я сдерживался, и дрожь проходила по моему телу. Джесси оторвалась от моего рта, тяжело задышала, откинула голову и застонала, двигаясь на мне, отчего мое собственное возбуждение начало совсем выходить из-под контроля.

– Каллен, – застонала она, и я едва не кончил.

Я прижался к ее шее, вдыхая ее аромат, сдерживаясь, чтобы не засмеяться от удивления тому, что происходило. Вот, значит, как ощущается секс, когда ты трезв? Когда я в последний раз так делал? Впрочем, до секса нам было еще далеко, ведь мы еще даже не начали раздеваться.

Как же хочу ее. Хочу сорвать с нее одежду и забраться с ней под одеяло. Я хотел узнать, как ощущаются самые интимные части ее тела. Я хотел трахнуть ее во всех позициях, какие я только знал, а затем изобрести еще парочку. Я хотел видеть, как мой член проникает ей между ног, весь влажный в доказательство того, как она сама возбуждена. Эта картина стояла у меня перед глазами, и я не смог сдержать рык, который, казалось, начался с пульсации в моей мошонке и через горло и губы вырвался наружу, этот страшный звук безумного желания.

Руки Джесси снова оказались у меня на голове, и наши глаза встретились. Она вся была смесь эйфории и потрясения, казалось, она не знает, что делать дальше. Меня охватила нежность, какой я за собой никогда не знал. Я и раньше думал, что у нее совсем нет опыта, но теперь я в этом точно убедился. Я поцеловал ее в уголок губ.

– Джесси, ты еще девственница? – спросил я срывающимся голосом.

Она замерла у меня в руках, моргая, движения ее бедер замедлились, и она совсем остановилась.

– Я… ты… как ты узнал?

Она выглядела смущенной, и хотя какая-то первобытная часть меня восторжествовала, в основном я был раздосадован. Даже если Джесси хотела меня, она заслуживала лучшего – точно не того, чтобы потерять девственность с мужчиной, который пропадет из ее жизни через две недели. Она заслуживала принца, о котором всегда мечтала.

Я вздохнул и приложил все силы, чтобы унять свое тело. Я нежно поцеловал ее и поправил ее волосы.

– В этом нет ничего плохого. Я просто не хочу потерять контроль, – это была ложь, я безумно хотел потерять контроль и забыться. – А с тобой это происходит слишком уж просто.

Ее богатые на эмоции глаза изучили мое лицо. Что бы они там ни увидели, это заставило ее улыбнуться. Я подался вперед и поцеловал ее веснушки, которые еле мог разглядеть в тусклом свете гостиничного номера. Джесси засмеялась, схватила меня за щеки и притянула к себе, целуя меня и забираясь на меня сверху. Я улыбнулся, целуясь, и дал ей самой поцеловать меня, но затем мягко отстранил ее. Ощущение ее тела на мне, вкус ее губ и языка – этого было более чем достаточно, чтобы растерять последние крупицы самоконтроля, которые я с таким трудом собрал. Я застонал, перевернул ее на спину и сверху взглянул на ее лицо.

– Как так вышло, что ты еще ни с кем не спала?

– Я… ну, я… я встречалась, – она мгновенно отвела глаза в сторону. – Просто до этого никогда не доходило. Думаю, для меня важнее была учеба, а потом я еще переехала в Париж и… – она вздрогнула, слегка пожав одним плечом. – Я не встретилась ни с кем… с кем бы мне захотелось это сделать…

Я смотрел на нее, и в груди у меня росло странное чувство. Одна часть меня просто желала стать этим первым мужчиной, хотела, чтобы я им оказался. Но этому не бывать, и ни к чему притворяться, будто это возможно. Джесси – принцесса Джесси – была невинной, милой и хорошей. Даже если у мужчины, в которого я превратился, не осталось ничего благородного, благородным был тот мальчик, который у нее однажды был, и мне сначала нужно было обрести хотя бы малую часть того благородства, чтобы почувствовать, что я ее достоин. Я кивнул ей, перекатился и быстро встал с постели.

– Ты хочешь воды? – спросил я.

Она стрельнула глазами на мои штаны, сквозь которые все еще была видна эрекция, а затем снова посмотрела мне в глаза.

– Ох, нет, спасибо, – сказала она.

Я отправился в ванную и провел у раковины добрых две минуты, выпивая воду и пытаясь успокоиться хотя бы немного. Я слышал, как Джесси перемещается по комнате, возможно, готовясь уйти. Мысль о долгих одиноких ночах, которые ждали меня впереди, мысль о том, что каждый день я буду просыпаться и снова ждать, когда она освободится, резанула меня словно ножом. Я так устал, но не мог спать ночами… Я взглянул на себя в зеркало, на свои взлохмаченные волосы, на губы, красные от поцелуев. Я не собирался заниматься с Джесси сексом, но я не хотел, чтобы она уходила.

Вернувшись в комнату, я ощутил облегчение: Джесси все еще сидела на кровати, опершись на подушки. Она распустила волосы и теперь взбивала их пальцами, стараясь избавиться от следов нашего времяпрепровождения. Она взглянула на меня и с трудом сдержала зевок. Я сел рядом с ней на кровати, глядя прямо на нее.

– Ты останешься со мной сегодня? Просто чтобы поспать. Я понимаю, это звучит, как будто я пытаюсь тебя соблазнить, но я клянусь, мы просто поспим – и все. Мне просто… – я глубоко вздохнул. – Мне порой бывает сложно уснуть, – все время! – когда я один, я имею в виду.

Я звучал просто жалко. Потому я и был жалким.

– Я пойму, если тебе не… – начал было я снова.

Джессика внимательно смотрела на меня, пока я вот так еле связывал слова, и неожиданно приложила мне палец к губам, останавливая бессмысленный поток слов. Слава богу.

– У тебя есть футболка, которую я могу надеть? И мне нужно поставить будильник.

Мне стало куда спокойней, когда я услышал ее ответ.

– Да, все есть, – ответил я. – Спасибо тебе.

Она кивнула, а я нашел в чемодане футболку и бросил ей. Улыбнувшись, она заперла дверь в ванную. Я выключил телевизор и просмотрел свои вещи, думая, в чем мне самому сегодня спать. Обычно я спал голым, но сегодня такая опция не рассматривалась. В итоге я остановился на паре нижнего белья и футболке. Надеюсь, Джесси это тоже устроит.

Выйдя из ванной, она остановилась в дверях, поправляя футболку и неуверенно осматриваясь по сторонам. Она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но передумала и просто показала на свой мобильник, который лежал на тумбочке у кровати.

– Я поставлю будильник, чтобы не проспать.

– Хорошо.

Она кивнула, и ее глаза зажглись. Между нами что-то происходило, но оно было зашифровано на языке, который я не понимал. Это было все равно что услышать французскую песенку, доносящуюся из магазина, мимо которого ты проходишь. Мелодия все ускользала, слов я не понимал, и, даже несмотря на то, что меня к ней влекло, музыка исчезла, не успел я обернуться. Джесси прошла мимо меня, и я замер. Я ощущал себя потерянным, я был несколько не в себе и все равно был страшно рад тому, что она решила остаться. Я отправился в ванную, почистил зубы и переоделся.

Джесси уже забралась под одеяло, когда я вошел. Телевизор и все огни, кроме одного, были выключены. Я тоже забрался под одеяло и повернулся к ней. Джесси устало улыбнулась.

– Расскажи мне о музыке, над которой сейчас работаешь.

В животе у меня похолодело.

– Вообще, с этим у меня возникли проблемы, – выдохнул я. – И совсем не маленькие проблемы.

– Оу, – прошептала она. Она смотрела на меня, и взгляд ее выражал сочувствие. – Что ж, видимо, у композиторов тоже бывает писательский блок, как и у любого художника. Что ты обычно делаешь, чтобы преодолеть его?

Трахаюсь. Напиваюсь. Все что угодно, чтобы заткнуть его голос в моей голове. Я затряс головой, чувствуя отвращение к себе.

– Ничего такого, что бы мне действительно помогало.

Джесси потянулась ко мне и убрала у меня со лба локон волос. Я почувствовал какую-то интимную связь с ней, совершенно незнакомое мне чувство. От того, что мы вот так вот лежали с Джесси в одной постели, я становился почти застенчивым. Просто смешно. Я делал вещи куда более интимные с женщинами, которых даже не знал, и не раз. Но вот он я – лежу с ней в темноте, и мы тихо говорим, и это ощущается таким приятным и… правильным, все по-другому, но так оно и должно быть. Ведь это Джесси. С ней я в безопасности.

– Как это вообще происходит, – спросила она. – Как ты пишешь музыку?

– Обычно я читаю сценарий или смотрю несмонтированную версию фильма – все зависит от того, насколько близко я контактирую с авторами. А затем уже придумываю музыку, которая вписывается в фильм.

– Вот оно что. А в какой фильм нужно вписаться на этот раз? О чем он?

Я задумался на секунду.

– Это история искупления… и любви.

Не то чтобы я правда разбирался в этих вещах. Но раньше у меня получалось как-то подделываться, как бы никчемно это ни выходило. Ничтожество. Ты ничтожество.

– Хмм, – протянула Джесси, внимательно изучая меня глазами. – Рассказать тебе, что я почувствовала, когда впервые услышала главную тему для Un Amour Pour Tous Les Temps, которую ты написал?

Я кивнул. Мне очень понравилось, как естественно прозвучало это французское название из ее уст. Это была композиция, которая принесла мне первую известность, мой первый настоящий прорыв. Тогда я еще почти не слышал его голос, который теперь превратился в настоящий крик. Складывалось впечатление, что чем громче становилась моя слава, чем большего успеха я добивался, тем громче звучал его голос, заглушая музыку. Почему так? Почему он просто не мог отвязаться от меня? Но сейчас рядом со мной была Джесси, и все, что я слышал, – это ее сонный голос.

– Когда я была еще совсем маленькой девочкой, у нас во дворе были качели. Там я и проводила время до тех пор, пока не встретила тебя, то есть до тех пор, пока я не подросла настолько, что мне разрешили играть на улице. Качели установил предыдущий владелец нашего дома – он повесил их на персиковое дерево, росшее на самом краю нашего участка. Когда мне удавалось сильно раскачаться, я почти доставала до веток и видела кусты роз, которые вырастила миссис Веббер на соседнем участке.

Когда я услышала твою песню, – продолжила Джесси, – я снова почувствовала себя девочкой, которая качается на качелях под персиковым деревом. У меня было чувство, будто я поднялась так далеко, что листья уже касаются моей кожи, будто мое сердце взлетает так быстро и высоко, что я за ним не поспеваю. На меня будто обрушился порыв ветра, и я готова поклясться, я почувствовала запах персика и летних роз. Мне казалось, что все хорошее и прекрасное, что есть в мире, сошлось воедино, и тебе удалось выразить это в песне.

У меня в груди закололо, отчего стало трудно дышать. Я почувствовал себя одновременно вдохновленным и опустошенным. Вдохновляло меня то, что Джесси верила в меня, по крайней мере в мою способность писать музыку. А опустошенным потому, что был напуган, так напуган. Я боялся, что, раз мне удалось – всего один раз – добиться у кого-то такой реакции, это произошло только по случайности, благодаря какой-то невероятной удаче, что бывает раз в сотню лет.

Джесси улыбнулась и нежно обхватила мое лицо руками, пальцами поглаживая мои скулы. Когда она хотела спать, Джесси была просто очаровательна.

– Может быть, тебе стоит подумать о чем-нибудь невероятном, что ты пережил, – о чем-то таком, от чего все твои чувства затрепетали, – и положить это на музыку. Я знаю, ты на это способен.

В ее глазах я увидел веру. Веру в меня. Она быстро заморгала и закрыла глаза, тени от ее длинных ресниц легли ей на щеки, ее губы разомкнулись. Джесси заснула.

Джесси.

Я знаю, ты на это способен.

Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

Да, Джесси верила в меня – по крайней мере, в мой потенциал. Так было всегда. «Все потому, что она не знает о тебе всего», – насмехался голос в голове. Может, и так… но сейчас она верила в меня, сегодня она была со мной, тут, рядом в постели. Такая теплая, милая, такая… хорошая. Отдаленная музыка, которую я услышал, когда вчера мы с Джесси стояли в руинах церкви и смотрели на реку Луару, как будто стала ближе. Я уловил одну ноту, вторую, что-то начало сходиться. Пока что просто смутная идея… еще даже не полноценная мелодия, но… нечто. Я представил себе маленькую девочку, взлетающую в небо и обратно, представил, как ее встречает ветер и как радостно она смеется.

Я знаю, ты на это способен.

Я подождал немного, наблюдая за спящей Джесси, за тем, как медленно опускается и поднимается ее грудь. Затем я выскользнул из постели, осторожно, так, чтобы не разбудить ее. Я выключил свет, погружая комнату в полную темноту, и на цыпочках прошел в гостиную, закрыв за собой дверь в спальню.

Ты самый прекрасный из тех, кого я встречала.

Музыка становилась все ближе, она нарастала во мне, мелодия постепенно обретала форму, я ощущал ее, и это чувство меня буквально одолевало. Джесси была права, когда сказала: что такое музыка, если не переложение эмоций в звук? Сейчас я чувствовал себя очищенным, и главной моей эмоцией была радость.

Я схватил ноты. У меня тряслись руки, я ожидал, что в любой момент мелодия распадется, а музыка утихнет. Но этого не происходило. Я взглянул на дверь в спальню, отчаянно желая записать что-нибудь – хоть что-нибудь, умоляю, хоть что-нибудь – и в то же время борясь с желанием забраться обратно в постель, вдохнуть ее аромат, познать ее в темноте.

Я смог вывести на бумаге музыку, которая кружилась в моей голове, а может, в моем сердце – тут я никогда не делал разницы. Я писал, сминая одни страницы, но оставляя другие, и не успел я опомниться, как снаружи, пробиваясь сквозь просветы в занавесках, забрезжило солнце. Комнату залило мягким золотым светом, который светил уже ярче, чем моя лампа.

Когда я отвлекся, то понял, как у меня болит спина и как затекла рука. Боже мой, я работал всю ночь. Я просмотрел нотные листы и понял, что у меня уже готово начало композиции. Мое сердце забилось быстрее, когда я стал напевать ноты, танцевавшие по нотному стану. Мне показалось, что все получалось… достойным. Я сглотнул. Кажется, что-то начало получаться. Может быть. Сердце громко стучало в груди от страха и восторга, от моего желания работать, работать, работать. Я едва не засмеялся вслух, а может, я так и сделал, потому что спустя мгновение открылась дверь в спальню и показалась Джесси, потерянная и растрепанная – просто шикарная.

– Что ты делаешь? – спросила она голосом, хриплым со сна.

– Работаю.

Она посмотрела на стол, а затем снова на меня и улыбнулась.

– Ох вы, художники, – сказала она игриво, и нежность чувствовалась в ее сонном голосе. – Мне надо идти.

– Да, конечно, – я подошел к ней, взял ее лицо в руки и нежно поцеловал. – Спасибо, что осталась сегодня.

Она кивнула в ответ и одарила меня своей очаровательной улыбкой.

– Поспи немного, договорились?

– Договорились.

Джесси натянула свои штаны цвета хаки и надела блейзер поверх футболки, которую у меня одолжила. Затем она быстро направилась к выходу из номера.

– Напиши мне, когда проснешься, – сказала она напоследок и закрыла за собой дверь.

Я вернулся в спальню и упал на кровать, улыбаясь. Перекатившись на бок, я вдохнул запах подушки, на которой спала Джесси. Это был ее запах, теперь такой знакомый, и я взял его с собой в сон.

Мне снились сны, но не те, что обычно, – в этих снах его не было. Не те сны, в которых он меня бьет и оскорбляет. Мне снилось парящее перышко, нежное и легкое белое перышко, снилось, как его подхватывает ветер, снилось то, как я радуюсь этому. Я протянул руки, чтобы поймать кружащееся в воздухе перышко, давая ему увести меня куда-то. Я был заворожен – почти загипнотизирован – тем, как оно кружит и делает пируэты, поднимается и опускается, тем, как мои движения вызывают порывы ветра, из-за которых перышко начинало кружиться по новой и улетать все дальше от дороги, по которой я шел, к тропинке, за холм, вдоль железнодорожных путей, где оно и пропало.

Внутри заброшенного вагона.