Его почерневшая, зловонная, гниющая, разлагающаяся плоть – мышцы, жир, кожа – отваливались кусками, как мясо, оставленное слишком долго в скороварке или на гриле, чернея, размягчаясь, отпадая от кости. Я однажды видел утопленника у пирса 39. Он всплыл во время обеденного часа, между круизными прогулками и туристами, которые фотографировали тучных морских львов. Он был мертв уже несколько дней, плавал в грязной воде, среди отходов и оберток от фастфуда, в заливе Фриско. Раздутый, фиолетово-черный, его кожа и мясо сползали – "сползание", так это называется – как плоть на руке Майкла сползала, оставляя дыры, обнажая жемчужную кость и розовые сухожилия. Но он продолжал втыкать иглу в себя. Он передал ее мне.
- Крокодил". Дезоморфин. Синтетический героин, сваренный из кодеина, едкого натра, бензина, соляной кислоты, йода и красного фосфора из коробки спичек "Лаки Страйк". "Крокодил" – словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно. Мы выглядели как зомби. Живые, но не живущие. Мы были мертвецами. Но ненадолго.
Я видел свою плечевую кость, выглядывающую сквозь зияющую рану. Я видел свою бедренную кость в другой ране, свой таз – в третьей, свою грудную клетку – сквозь самую свежую. Я знал парня, который колол "Крокодил" в шею, пока все мышцы не сгнили. Его голова упала. Он продолжал втыкать иглу. Он почти обезглавил себя. Теперь он мертв. Сгнил. Уплыл. Голова упала прочь.
Прошло две недели, как они нашли меня. Они пообещали мне – пообещали нам – столько "Крокодила", сколько мы сможем вколоть в любую оставшуюся плоть, за один укол, сотни долларов – достаточно, чтобы купить настоящее дерьмо. То дерьмо, которое не заставляет тебя гнить, только твою душу. Сотни долларов или смерть. И смерть, в конце концов. Медленная, гниющая смерть. Словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно.
Нам просто нужно было драться. Они просто хотели смотреть, как наркоманы дерутся. Смотреть на мертвецов – не мертвых, не живых – убивающих друг друга. Смотреть на марионеток из гниющей плоти, на кукол из больного мяса, наносящих друг другу удары за очередную дозу едких опиоидов, за еще одну возможность убить себя медленнее, медленно.
Я больше не мог быть шлюхой, даже для некрофилов. Я слишком далеко зашел, как ходячая падаль. Жаль, что клиенты не были более открытыми. У меня теперь было больше отверстий. Достаточно дыр, чтобы трахать. Достаточно влажной, податливой мальчишечьей дырочки для дюжины голодных членов. Но никто не хотел трахать меня теперь. Даже некрофилы. Даже если зловонная гниль, сочащаяся из моих ран, делала их скользкими, как мокрая "киска", более скользкими, чем "Астроглид". Никто не хотел трахать меня теперь. Жаль. Я представлял, как похотливые извращенцы вонзают жестокие члены в мои гангренозные отверстия, групповуху из крови, спермы, гноя и гнилого мяса. Нет любви для человека с дюжиной дырок.
Итак, вместо этого мы деремся. Я начал колоться в здоровое бедро, впрыскивая ту прожорливую рептилию в бедренную артерию. Я боялся, что она начнет гнить, как другая, появятся новые черные кровоточащие дыры, и у меня не будет ноги, чтобы стоять. Не смогу стоять, не смогу драться, умру. Это была единственная вена, которую я мог найти, кроме той, что внизу. Я еще не так далеко зашел, еще не готов потерять свой член, вялый и бесполезный, каким он был.
Они привели нас в клетку, голых. Они хотели видеть ужас, который наша зависимость сделала из нас. Они хотели видеть дыры. Кто-то позвонил в колокол, кто-то направил прожектор, кто-то нацелил камеру.
Рефери объявил правила. Никаких правил.
Кроме одного – драться изо всех сил.
Дерись или умри.
Я нанес удар. Он пришелся в зубы. У него не было щеки с той стороны, только зубы, улыбающиеся как идиот, как извращенец, как безумец, психопат-злодей. Его зубы разлетелись – три из них отскочили и покатились по рингу, два застряли в моих костяшках. Он выплюнул кусок чего-то блестящего и мокрого, кроваво-розового. Затем он нанес удар ногой, который пришелся по моим открытым ребрам, где должны были быть кожа, жир и мышцы. Мои ребра сломались, раздробились, проткнули мои легкие. Он ударил снова, прежде чем я успел среагировать, затем обрушил град ударов с этой безумной, беззубой, тыквенной ухмылкой извращенца.
Боль – колющая, рвущая, жгучая агония – заставила меня вырвать что-то блестящее и мокрое, кроваво-розовое, затем что-то еще, пурпурное и красное. Еще. Еще. Целая волна органов, крови и какой-то херни, что я ел. Я хотел уколоться. Я не хотел больше драться. Не хотел этого гниющего, ухмыляющегося, бьющего существа на мне. Хотел уплыть на эйфорической волне синтетического героина. Я хотел сбежать от боли, сбежать от ужаса, сбежать от скалящихся лиц зрителей, этого безумца-извращенца-тыквенной головы, убивающего меня.
Я притянул его ближе, обнял его сломанное тело, припал ртом к рыхлой, гниющей, гангренозной плоти его горла, почувствовал пульс его сердцебиения в сонной артерии, вонзил свои тупые зубы, тянул и рвал, пока мой рот не наполнился влажным, металлическим мясом и кровью. Мой противник воткнул большой палец в мой глаз – он хлюпнул и задвигался, вспышка сине-белого света, белая горячая агония. Мои собственные крики пронзили мои уши, как иглы для подкожных инъекций. Мне нужна была доза, нужно было уколоться, улететь от этой боли.
Я разжал хватку на его горле, вырвал кожу, мышцы, вены, брызжущие артерии, жевал и плевал что-то блестящее и мокрое, кроваво-розовое. Я нагнулся, снова вырвал. Локоть обрушился на мой череп – вспышка сине-белого света, комната накренилась, поплыла, перевернулась, стала серой, затем черной.
Рывок зазубренных зубов, сломанных осколков зубов, впивающихся в мое лицо, в мою грудь, в рану, куда я кололся, где когда-то была моя грудная мышца, где мое сердце бешено билось. Словно тебя пожирают заживо хищные доисторические рептилии, но медленнее, медленно, постепенно, в глотку "Крокодила". То, чем "Крокодил" сделал нас – создания ночного кошмара, проклятые нашей зависимостью, сотворенные из нашей зависимости, убитые моей зависимостью, "Крокодилом.
Зрители ликовали.
Перевод: Джей Арс
Маршаллу уже исполнилось шестнадцать. Это значит, что он давно перерос возраст хождения за конфетами на Хэллоуин. Он был почти под два метра ростом, хотя тощий, как пугало. Его толстовка болталась на нескладных конечностях, будто все еще висела на вешалке в шкафу. Его друг, Стив, был полной противоположностью – низенький и спортивный, с твердыми маленькими мышцами, вздувающимися на его метр шестьдесят пять. Маршалл представлял, что Майк Тайсон в таком возрасте выглядел примерно так же. Если толстовка Маршалла была ему велика, то черная термофутболка Стива была намеренно обтягивающей, чтобы подчеркнуть каждую мышцу.
Вместо того чтобы ходить за конфетами, они со Стивом решили воровать мешки с добычей – так же, как в свое время делали их родители, а до них – их родители. Только это были уже не семидесятые или восьмидесятые. Наступил век добра, нежности, сенсорных игр и утешительных призов. Маленькие дети больше не ходили одни. Их родители сопровождали их от двери к двери, паря над ними, как стервятники над падалью. Даже в гетто терпимость к обычным детским шалостям исчезла. Если ты забрасывал чей-то дом яйцами в ночь перед Хэллоуином, существовала высокая вероятность получить либо срок, либо пулю.
Когда отец Маршалла был подростком, самое большее, чего ему приходилось опасаться, – это то, что кто-нибудь пошлет старшего брата, чтобы тот навалял ему. Теперь же Маршаллу удалось стащить всего два мешка, прежде чем кто-то вызвал полицию, и ночь озарилась синими и красными мигалками, делая хэллоуинские маски и украшения еще более кричащими и пугающими. Как Марди Гра в Aду.
Последний мешок, который они со Стивом стащили, принадлежал ребенку лет девяти-десяти с идеально круглой "афро" от плеча до плеча, одетому в костюм Супермена и коричневые ботинки "Timberland". Он был высок для своего возраста, так что у него оставалось не так много лет хождения за конфетами. Маршаллу стало немного стыдно портить то, что могло быть последним Хэллоуином пацана. Но первое, чему ты учишься, взрослея в Джи-тауне, – игра жестока и никогда не бывает справедливой. Люди делятся на хищников и жертв, преступников и лохов, жертв и насильников. В Джи-тауне называть кого-то "игроком" было излишне. Все были в игре, осознавали они это или нет. От бабушки, пытающейся просто обналичить чек социального страхования и добраться до дома, чтобы ее не ограбил какой-нибудь торчок, до матери-одиночки, работающей на трех работах и пытающейся уследить за четырьмя детьми от трех разных отцов-неудачников, до подростков-убийц, продающих наркотики и устраивающих перестрелки с конкурентами, чтобы контролировать пару кварталов, принадлежащих налогоплательщикам, и вплоть до маленьких детей, пытающихся просто добраться из школы домой, не попав под перекрестный огонь и не будучи завербованными в банду. Не было возможности сидеть на скамейке запасных или быть зрителем.
Маршалл подкрался к пацану в костюме Супермена сзади и выхватил мешок из его рук. Мальчик попытался удержать его, но усилие оторвало его от земли, протащив лицом по холодному асфальту. Он поднял глаза, широко раскрытые от шока, а затем – от злости. У него на лбу уже красовалась шишка и ссадина от того места, где голова ударилась о черный асфальт. В его "афро" была грязь, и она потеряла свою идеальную сферическую форму – сплюснутая спереди и смятая назад, подальше от ушибленного лба. По его лицу текла тонкая струйка крови, и он небрежно вытер ее, прежде чем она попала в глаза, стиснув зубы от боли. Дети, пережившие начальную школу в Джи-тауне, больше не плакали. Они рано узнавали бесполезность этого и либо становились подавленными, отстраненными, либо жесткими, черствыми и злыми. Были и упрямые оптимисты, но они встречались редко. Это были те, кто видел выход из гетто – они хорошо учились, занимались спортом или обладали другим талантом, на который рассчитывали, чтобы вырваться из нищеты. Немногим из них это действительно удавалось. Этот пацан был из черствых и злых – из тех, кто вырастет с оружием и будет распространять свою боль, как вирус, по всей общине. Маршалл на мгновение почувствовал укол вины за то, что внес вклад в этот круговорот страданий, но его собственное закаленное улицей сердце вспомнило все те разы, когда у него самого отбирали конфеты, деньги, обувь, украшения или самоуважение, избивали просто потому, что кто-то другой переживал тяжелый день и единственным способом почувствовать себя лучше было избить того, кто слабее.
Это не личное, маленький братец. Просто твой черед.
Пацан посмотрел на мешок с конфетами в руках Маршалла, затем снова на ухмыляющееся лицо старшего парня.
– Верни мои конфеты!
Маршалл рассмеялся и покачал головой.
– Ты хочешь сказать – мои конфеты.
– Верни мои гребаные конфеты! – закричал он громче и вскочил на ноги, подняв обе руки в кулаки.
Он закусил нижнюю губу и занес правую руку для удара.
Стив шагнул вперед и толкнул парня.
– Этот мелкий отморозок собирался замахнуться на тебя, йо, – с восхищением заметил Стив.
Пацан закричал, как будто его смертельно ранили, пока они убегали с его добычей. Его расстраивало не то, что весь сахар, фруктоза и кукурузный крахмал, которые он набрал за час хождения от двери к двери, убегали вприпрыжку по улице, – его задела гордость. Он понял свое место в пищевой цепочке. Стив и Маршалл только что показали ему, что он – жертва, и его мировоззрение изменилось в тот же миг. Улицы стали для него более угрожающими и опасными.
– Эй, перестаньте приставать к детям! Я звоню в полицию!
Это была старая мисс Николс – стереотипная сварливая старая дева, которая вечно подглядывала в окна, следила за всеми и совала нос в чужие дела. Если ты включал музыку слишком громко, курил травку или пил пиво до двадцати одного года, именно она звонила в полицию или жаловалась твоим родителям.
– Йо, нам лучше убраться с улицы, пока нас не замели или не застрелили. Эта старая карга, похоже, вызвала копов. У пацана в мешке почти ничего и не было. Этот Хэллоуин – отстой, – сказал Стив.
– Давай зависнем в той пиццерии на авеню. Ну, знаешь, где полно автоматов. "У Бешеного Кэла".
– Круто. Но лучше по переулкам. Сейчас копы убивают братьев направо и налево, если ты не в курсе. Я не хочу, чтобы меня пристрелили из-за кучки "Твиззлерсов", "Новиниэйтерсов" и "Старбастов".
– У тебя есть "Старбасты"? Я обменяю на "Тутси Роллы", – сказал Маршалл, заглядывая в мешок, который он только что стащил у парня в костюме Супермена.
Он был полон шоколада, но Маршалл не был большим фанатом шоколада. Он был ничего, но много съесть не мог – начинал болеть живот.
– Не, на хрен. Я их ненавижу.
Визг шин, поворачивающих за угол, и взрыв мигалок, освещающих темную улицу, заставил их двинуться. Стив нырнул в ближайший переулок. Маршалл побежал за ним со всех ног. Он не был уверен, что полицейские их видели, но не хотел рисковать. Попасться означало получить нагоняй от копов, а потом еще один от мамы, когда она его вытащит. И это если копы просто не пристрелят его черную задницу прямо на улице. Стив был прав – сейчас копы убивают братьев. Как в старой песне N.W.A.[14] – полиция в Джи-тауне считала, что имеет право убивать меньшинства.
Им потребовалось почти полчаса, чтобы добраться до пиццерии, бегая по переулкам и перелезая через заборы. Маршалл и Стив знали район вдоль и поперек. Они знали, через чей двор бежать, чтобы быстрее попасть с одной улицы на другую. Они знали, что нужно обходить двор мистера Хайтауэра из-за двух ротвейлеров, которых он сделал злыми через жестокое обращение, и держаться подальше от переулка, соединяющего Талпехокен-стрит и Дюваль-стрит, где бандиты с Истсайда меняли наркотики на секс с пустоглазыми крэк-шлюхами. Они знали переулок, который вел от Грин-стрит к Маккаллуму – это была настоящая стрельбище, полное отчаявшихся наркоманов, шатающихся, как живые мертвецы, и дремлющих в темных углах. Раньше, когда они были младше, они тоже избегали его. Не то чтобы у наркомана была гордость не обокрасть маленького ребенка. Но теперь они были старше и крупнее, и Маршалл со Стивом не боялись иссохших призраков человечества, которые гноили свои тела и мозги в том переулке. Это была просто еще одна короткая дорога, такая же, как и все остальные.