Вниз по течению сидел мужчина с удочкой – бездомный, в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими. Я хотел предупредить его, хотел закричать, чтобы он бежал. Я знал, что будет. Я молча смотрел, что надвигается. Эти глаза, эти зубы, бивни, как у рыбы-удильщика, но больше – намного, намного больше. Я смотрел, как эта пасть медленно открывается, шире, шире, шире – достаточно широко, чтобы проглотить "Бьюик", достаточно широко, чтобы проглотить того мужчину в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими. Я услышал испуганный крик – слишком поздно, чтобы убежать, слишком поздно, чтобы бороться, слишком поздно, чтобы молиться, – крик, крики. Я увидел, как зубы пронзают плоть, как змеиное тело бьется, как акула, как собака с игрушкой, как оно перекатывается, как аллигатор, утаскивая мужчину под воду. Я видел, как Дьявол утащил мужчину под воду реки Шуйлкилл, утащил в Aд с дедушкой, бабушкой и мамой.
Я не закричал, не предупредил. Я просто смотрел, как Дьявол уносит мужчину в грязной коричневой куртке и грязных коричневых джинсах, которые, возможно, когда-то были синими.
Я оглянулся на команды гребцов, скользящих по коричневым волнам, на детей с родителями, кормящих голодных уток и гусей, крякающих и гогочущих в поисках хлебных крошек, на пожилых вдовцов и старух, сидящих на скамейках и смотрящих в коричневую воду, гадающих, не там ли их близкие, внизу, с Дьяволом, как я гадал, не там ли дедушка, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом, как я гадал, не там ли бабушка, прадедушка, прабабушка, мои прапрадедушки и прапрабабушки и мама, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом, и я гадал, не привиделось ли мне все это, и что это значило.
Я смотрел, как ночь вползает, сливаясь с темной рекой, с темным существом внутри реки, и я думал о детях в школе, о хулиганах в школе, о детях в моем районе, о хулиганах в моем районе, и я гадал, как заманить их на рыбалку на лодочную станцию, на закате, в сумерках. Я гадал, выйдет ли Дьявол снова и утащит их вниз, в этот темный, мутный, коричневый поток нечистот, утащит в Aд с дедушкой.
Я слышал однажды, что хищников привлекает кровь – как акул и аллигаторов. Я слышал однажды, что демонов и дьяволов вызывают кровью, кровью невинных, девственной кровью. Может быть, Дьявол придет, если я сначала порежу их – приношение крови, жертва. Я порежу их сначала, чтобы вызвать Дьявола, призвать его из коричневой реки, чтобы он утащил их в Aд, чему эти маленькие ублюдки и принадлежат.
Перевод: Джей Арс
За много лет до того, как мы увидели тело – выпотрошенное, расчлененное, отделенное от того парня, которого мы все знали, – того веселого, глуповатого, наглого мудака, которого мы все знали, – мы уже знали, что Бобби был убийцей. Его глаза были полны пронзительных криков, которые не были его собственными. С самого второго класса, с того дня, когда мы все впервые встретились – Сэмми, Рик, Тайрон, Триша, Латонья, Бобби и я. Мы встретились на качелях на детской площадке в такой жаркий день, что солнце ослепительно бликовало на тротуаре, как будто мы шли по солнечному свету. От металлической горки поднимались струящиеся волны июньского зноя. И там сидел Бобби с увеличительным стеклом, сжигая муравьев. Сэмми бросал мяч Рику, Тайрон бросал фрисби Латонье и Трише, а я сидел и смотрел, как Бобби убивает муравьев десятками. Он всегда был садистом. Мы знали. Мы знали.
С тех пор как он показал нам мертвых птиц – всех этих мертвых птиц, сожженных, заколотых, задушенных, пронзенных, забитых до смерти, расчлененных, отделенных от неба инструментами из папиного ящика с инструментами, – прямо как в той песне Принса. Бобби заставил голубей плакать, кричать и истекать кровью. Отец Бобби ушел давно, оставив ему шрам, как реку на карте, что тянулась через его лоб. Он оставил ему много ран, так много ран, и болезненные воспоминания, и ужасы, и слезы, и крики, и желания, и ящик с инструментами, полный инструментов, которым он никогда не научил Бобби пользоваться. Но Бобби был изобретательным – очень-очень изобретательным. Он не мог починить цепь на велосипеде или заменить шину, или приставить конечности обратно к сломанным куклам его сестры, или починить компьютер, где его отец хранил те фотографии, о которых Бобби рассказал нам, после того как показал птиц. Фотографии всех тех детей, которые выглядели как Бобби, которые умерли так же, как те птицы, в его секретном домике на дереве. Там было так много перьев – перьев повсюду, прилипших к полу, плавающих в воздухе, прилипших к стенам – белых, серых, коричневых, мокрых, красных перьев. И оторванных крыльев, как бойня зарезанных ангелов. Бобби рассказал нам все о тех кровавых фотографиях на папином компьютере, указал на каждую птицу, тщательно поставленную, как на тех фотографиях, и описал каждого ребенка с улыбкой на лице, но не в глазах, не в голосе – холодный, как осенний ветер.
Мы уже знали, что Бобби был убийцей, но он был нашим другом. Другие дети в школе боялись Бобби. Другие дети в школе должны были бояться Бобби. Он был нашей боевой собакой. Он защищал нас от всех хулиганов. Он шептал им на ухо, рассказывал им о своем ящике с инструментами, рассказывал о птицах. И он улыбался, но не глазами – глазами, полными пронзительных криков, которые были не его собственными, глазами, полными пронзительных криков, которые могли стать их, если они будут настаивать.
Когда отец Триши причинил ей боль, ее отчим-извращенец, который делал с ней ужасные вещи по ночам, пока мать спала, она пришла к Бобби и нам. Она пришла к Бобби, потому что знала – знала, что мы знаем, что Бобби сделает. Когда ее отчим исчез, мы все улыбнулись глазами, полными пронзительных криков, которые не были нашими собственными. Мы знали, что сделал Бобби. Мы знали, что мы все сделали. Даже если мы не "знали", мы знали.
Чего мы не знали тогда, что мы все узнали позже, – это то, что это был первый раз Бобби. Первый раз, когда жертва была без перьев. Первый раз, когда жертва кричала словами, умоляла о пощаде, заставила Бобби что-то почувствовать. Мы сделали его убийцей. Мы сделали его нашим убийцей. И Бобби не мог остановиться. Бобби никогда не останавливался. Когда мы все пошли в старшую школу, когда мы все разошлись, мы все еще думали о Бобби. Когда дети, родители или учителя пропадали, мы все думали о Бобби. Когда Сэмми стал спортсменом, стал хулиганом, стал мудаком, начал нас травить, начал нас терроризировать, мы все думали о Бобби. Все, кроме Сэмми. Он, должно быть, забыл о крови и перьях, о зарезанных ангелах, об отчиме Триши, о глазах, которые никогда не улыбались, о глазах, полных пронзительных криков, которые не были его собственными. Сэмми, должно быть, забыл. Он, должно быть, забыл. Сэмми, должно быть, вспомнил, когда молоток ударил по его рукам, когда молоток ударил по его голеням, когда молоток ударил по его коленям, когда молоток ударил по его локтям, когда белая осколочная кость прорвалась сквозь красное мясо, желтый жир и загорелую кожу. Когда его пронзительные крики наполнили уши Бобби, Сэмми, должно быть, вспомнил. Когда отвертка пронзила его руки, когда отвертка пронзила его ступни, когда отвертка пронзила его яички, когда отвертка пронзила его барабанные перепонки, когда отвертка пронзила его глазные яблоки, Сэмми, должно быть, вспомнил. Когда пила отрезала его руки, когда пила отрезала его ноги, отрезала его икры, отрезала его бицепсы, отрезала его грудные мышцы, его ягодицы, его член, его голову – когда его тишина наполнила глаза Бобби, когда его тишина эхом разнеслась, как шепот в гробнице, по домику Бобби на дереве.
Это был первый раз за много лет, когда мы все были вместе в домике Бобби на дереве: Сэмми, Рик, Тайрон, Триша, Латонья, Бобби и я. Только Сэмми не был "вместе" – Сэмми был повсюду. Его кожа, его кости, его органы, его мышцы, его попкорнового цвета жир – все это было повсюду, прилипшее к стенам, прилипшее к полу, как бойня зарезанных подростков, зарезанных одноклассников, зарезанных мудаков, которые когда-то были нашими друзьями. За много лет до того, как мы увидели тело Сэмми, мы уже знали, что Бобби был убийцей. Но Бобби был нашим другом. Но Бобби убил нашего друга. Для нас. Для себя. Для своего отца. За много лет до того, как мы увидели тело Сэмми, мы видели все те тела, куски кусков кусков тел. Мы уже знали, что Бобби должен умереть. Бобби улыбнулся нам, но не глазами. Его глаза были полны пронзительных криков, которые не были его собственными. Мы улыбнулись ему в ответ, но не глазами. Мы уже знали, что Бобби должен умереть. Каждый из нас достал по инструменту из ящика с инструментами отца Бобби. Рик взял ножовку по металлу, Тайрон – молоток с гвоздодером, Триша нашла лучковую пилу, Латонья – монтировку, а я поднял киянку. И Бобби принял все это. И наши глаза наполнились пронзительными криками Бобби
Перевод: Джей Арс
Что-то внутри нас убивало нас. Мама сказала, что я должен кормить ee. Мы должны были кормить ee, иначе она съест меня – изнутри, от костного мозга до костей, до мышц и сухожилий, сквозь кожу, как личинки на падали, и будет питаться теми, кто ближе всего ко мне. Это было во всех нас, сказала мама. Только в нас. Это было семейное. Мы были последними, сказала мама. Последними из тех, кто охотился под небом бесконечных звезд, не загрязненным электричеством, сквозь сумрачные леса, под сенью многовековых деревьев, в ночи, настолько темные, что нас вели только запах и звук. Последними, сказала мама, кто бежал под круглой, белоликой, усеянной кратерами луной, с травой под лапами, кровью на губах, мясом между зубов. Теми, кого истребили. Мы должны были выжить, сказала мама. Я должен был выжить, сказала мама. Мы были последними.
Эта штука внутри нас – это были мы, то, что делало нас чем-то ужасным, чем-то прожорливым, чем-то свирепым, безжалостным, неумолимым, ненасытным, пожирающим меня изнутри. Инфекция. Вирус плоти, разума, души. Паразит. Темный и древний, первобытный и ужасный. Я пытался уморить его голодом, уморить до смерти. Мама сказала, что он съест меня, если я не буду его кормить. Я чувствовал его, рвущего мои внутренности, как стаю пираний в животе. Я представлял, как скармливаю кому-то этих пираний в моем животе – мальчику, который разносил утреннюю газету; старику в рваных, замызганных синих джинсах с заплатками на коленях, который ходил на рыбалку на озеро по субботам утром, ничего не ловя, кроме воспоминаний; девочке в желтом сарафане и черно-белых кедах "Chuck Taylor", которая проезжала на скейтборде мимо моего дома в светлое, ветреное, тихое воскресное утро. Я представлял, как она кричит. Я представлял, как ем ее пузырчатый желтый жир, ее красные, волокнистые мышцы, ее сочные, упругие органы, вскрываю кости и высасываю мозг. Я представлял, как она кричит. Я представлял, как голод уходит, боль уходит, приходит покой, который мама обещала мне.
Что-то внутри меня зарычало – что-то прожорливое, свирепое, безжалостное, неумолимое, ненасытное, пожирающее меня изнутри. Инфекция. Вирус плоти, разума, души. Паразит. Темный и древний, первобытный и ужасный. Я чувствовал его в своем разуме, в сумеречных пространствах между мыслями, шепчущего злые вещи, ужасные вещи, влажные, вкусные вещи – как Люцифер в пустыне, как змей в саду, как собака соседа Сына Сэма, требующая убийства. Он соблазнял меня влажными, вкусными, ужасными вещами.
Мама принесла мясо – красное, сочащееся, кричащее, умоляющее мясо.
- Ешь, дитя.
Я не мог, я не хотел. Мясо было моего возраста. У него были полные ужаса глаза, полные ужаса крики, полные ужаса слова:
- Пожалуйста, помоги мне!
- Ешь, дитя, или ты умрешь, – сказала мама.
Я не мог, я не хотел. У мяса были родители, сказало оно, была младшая сестра, младше моей, были мечты, сказало оно. Оно хотело стать танцовщицей, серфером, медсестрой, чемпионом по скейтборду, гонщиком. Не мясом, не едой, сказало оно. Мясо было в желтом сарафане и черно-белых кедах "Chuck Taylor".
- Пожалуйста, не надо!
- Ешь, дитя.
Я покачал головой. Я не мог, я не хотел. Мама съела его. Сестра съела его. Мама перегрызла ему горло, быстрая, как гадюка. Я смотрел, как она жует и глотает, жует и глотает, жует и глотает. Мой желудок заурчал. Эта штука внутри меня заурчала.
- Ешь, дитя, – снова сказала мама. - Ешь или умрешь.
Мама ела. Моя младшая сестра ела. Я хотел есть. Эта глубокая, темная, ужасная, первобытная штука внутри хотела есть. Но мясо смотрело на меня – такое испуганное, такое одинокое, истекающее кровью, умирающее, страдающее, одинокое. Я держал его за руку и говорил ему уснуть, что все скоро закончится. Пока мама кусала, рвала, билась, жевала и глотала, и этот желтый сарафан становился красным, и я был так голоден.
- Мама хочет только лучшего для тебя. Мама хочет видеть, как ты вырастаешь сильным. Мама хочет, чтобы ты выжил.
Мама хочет, чтобы я убивал. Мама хочет, чтобы я был как она. Мама хочет, чтобы монстр внутри меня – инфекция, вирус, паразит – жил внутри меня. Завтра она принесет новое мясо. Мальчика, который разносит воскресную газету. Старика в рваных, замызганных синих джинсах с заплатками на коленях, который ходит на рыбалку на озеро по субботам утром. Или, может быть, младенца, новорожденного, с запахом детской присыпки и крема от опрелостей, как в прошлый раз. Или подростка с татуировками и пирсингом, пропахшего потом, сигаретами, пивом, марихуаной и страхом. Мама принесет новое мясо завтра. И на следующий день, и на следующий, пока эта штука внутри меня не съест что-то.
- Почему? Почему я должен быть таким?
- Это то, кто мы есть. Это то, что мы есть.
Я не хотел быть как мама. Я не хотел быть этой штукой, которая ест красивых девушек в желтых сарафанах и черно-белых кедах "Chuck Taylor".