Шесть полицейских машин ворвались на перекресток Вашингтон-лейн и Джермантаун-авеню. На мгновение в моей груди затеплилась надежда. Я уже собирался бежать к ним, когда почувствовал руку на плече, которая оттащила меня назад. Это была Мелоди. Ее глаза все еще были красными, но в них было меньше безумия. Или, возможно, мне просто хотелось так думать.
– Не надо, – сказала она.
– Это полиция! Они нам помогут! – закричал я, почти истерично.
Мне было плевать, что при мне было достаточно наркотиков для двадцати лет тюрьмы, или что у меня в кармане было орудие убийства. Я просто хотел выбраться.
– Посмотри, – был ее единственный ответ.
Она указала на полицейских, выходящих из машин в снаряжении для подавления беспорядков, с дробовиками, у некоторых были штурмовые винтовки М-16. Они были готовы к войне.
– Они не для того, чтобы помогать, – голос Мелоди был спокоен и ровен.
Несмотря на наркотики, вызывающие нефильтрованную ненависть в ее синапсах, она, казалось, мыслила яснее меня в тот момент.
Полицейские открыли огонь, убивая мужчин, женщин и детей, маршируя к группе бандитов, зажимая мирных жителей между двумя маленькими армиями, уничтожая их огнем.
– Они убивают всех! – закричал я.
– Без бля, Шерлок, – сказала Мелоди, и в этот момент из переулка позади нас вышел мужчина с револьвером в руке, нацеленным в центр груди Мелоди.
У него были такие же красные глаза, как у Мелоди, тот же взгляд, который был у Дикки перед тем, как он попытался обезглавить меня крышкой мусорного бака.
– Изменяющая шлюха! – закричал он.
Я подумал, что это ее муж или парень, но замешательство на лице Мелоди дало понять: она понятия не имела, кто он такой.
– Дурак, я не знаю тебя! И кого ты называешь шлюхой?!
– Тебя, грязная сука!
Если рассудок и начал возвращаться в глаза Мелоди раньше, то теперь он рассеялся, как песок в цунами. Я попытался выбить пистолет из руки мужчины, чувствуя защиту по отношению к этой безумной женщине, поклявшейся защищать меня. Затем она вонзила нож в грудь мужчины с такой силой, на которую ее тощие руки были не способны. Я услышал хруст грудины, нож прорвал мышцы и кости, прежде чем вонзиться в легкие. Мелоди вырвала его и снова вонзила, на этот раз целясь в сердце. Я видел, как жизнь покидала глаза того человека, как будто его душа была всего лишь назойливым насекомым, которое Мелоди небрежно смахнула. Его пустое тело упало к нашим ногам – пустой мешок мяса. Раздался мокрый шлепок о бетон.
– Пошли, – сказала Мелоди.
– Куда? Я не знаю, куда идти! Автобусная остановка там, где эти копы убивают всех!
– Тогда нам точно не туда, – сказала Мелоди.
– Ну и черт с ним, что не туда!
– Почему ты кричишь на меня, Брэндон?
Я увидел, как что-то темное скользнуло по ее красным зрачкам. Как будто внутри нее было что-то, кто-то разделяющий с ней пространство, кто выглянул на мгновение. Она все еще сжимала нож, мокрый от крови еще одного мужчины.
– Н-н-не... не кричу. Ничего. Просто скажи, куда идти. Мне нужна твоя помощь.
– Откуда, блядь, я знаю, куда идти?! Какого хрена ты спрашиваешь меня? Сначала кричишь на меня, потом просишь помощи? Пошел ты, Брэндон! – закричала Мелоди, наставляя нож на меня.
Она сходила с ума. Мои яйца поджались, холодок страха пробежал по спине. Мелоди собиралась убить меня. Я знал это. Я чувствовал зуд в центре груди, в том месте, куда, я знал, она собиралась воткнуть нож.
– Можно я позвоню мужу? Пожалуйста?
Это было единственное, что я мог сказать. Я знал, что умру. Я просто хотел услышать его голос в последний раз, прежде чем все исчезнет, прежде чем все, что я есть, станет ничем. У меня все еще была "Беретта". Я мог бы застрелить ее. Возможно. Но я просто не думал, что буду достаточно быстр. Я знал, что не буду. Если она собирается убить меня, я умру. Это было так же очевидно, как земля под ногами.
– Что?
– Я... я просто хочу позвонить мужу. Пожалуйста. Пожалуйста, разреши мне позвонить ему?
Ее выражение лица смягчилось. Немного безумия ушло из ее глаз.
– К-конечно. Конечно. Ладно. Я не запрещаю.
Я начал плакать. Слезы текли из моих глаз, одна, две, а затем целый поток. Я рыдал неудержимо, когда доставал телефон из кармана, выронив "Беретту". Я позвонил Майклу. Он ответил с первого гудка.
– Брэндон! Где ты? Ты должен вернуться домой. Мне страшно. Ты мне нужен. Здесь все сходят с ума! Все убивают друг друга!
– Что?
– Люди убивают друг друга. Соседи ходят от двери к двери и убивают всех!
Это было не только в гетто. Это происходило повсюду.
– Просто сиди дома. Держи дверь запертой.
– Ты нужен мне здесь, Брэндон. Ты должен быть со мной. Ты должен защищать меня. Ты должен заботиться обо мне!
Он был прав. Я был большим, крутым наркодилером. Я был тем, кто каждый день ездил в худший район города продавать наркотики, с пистолетом и гангстерскими разговорами. Но мне тоже было страшно. Я не знал, что делать.
– Я не думаю, что выберусь, Майкл. Я думаю, я умру здесь.
– Ты не можешь! Нет! Нет! Нет! Ты не можешь оставить меня! Возвращайся домой сейчас же! Ты слышишь меня? Возвращай свою задницу домой!
Я покачал головой, все еще рыдая. Я едва слышал голос Майкла сквозь крики и выстрелы.
– Я не могу, Майкл. Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Но я не смогу.
– Ерунда! – Мелоди выхватила телефон из моих рук.
– Это Майкл?
– Кто это?
– Это Мелоди. А Брэндон – мой друг, и я отвезу его домой к тебе, слышишь? С ним все будет в порядке. Я отвезу его домой. Теперь скажи ему, что тоже любишь его, чтобы мы могли убираться отсюда.
Она вернула мне телефон, и я просто стоял с открытым ртом.
– Возвращайся домой, Брэндон. Я люблю тебя. Слушайся эту женщину. Возвращайся домой ко мне.
Но Майкл не знал, что эта сумасшедшая женщина пару минут назад собиралась зарезать меня кухонным ножом.
– Пошли, – сказала Мелоди и схватила меня за руку, потащив в переулок, подальше от кровавой бойни на авеню.
На ней все еще был только халат, тапочки и все тот же нож. Она не позаботилась подобрать револьвер того парня, которого убила, довольствуясь своим кухонным ножом. Признаюсь, он служил ей хорошо. Зачем менять то, что работает?
Мы прошли три квартала до продуктового магазина. Он горел. Люди все еще грабили его, даже когда он горел. Запах горелой плоти был неоспорим. Внутри умирали люди. На парковке было полно машин, но не людей. Из магазина выбегало несколько десятков человек с тем, что могли унести, что еще не сгорело. На парковке было около пятидесяти машин. Большинство людей, должно быть, все еще были внутри.
– Ты умеешь угонять машины? – спросила Мелоди.
– Нет.
– Я умею, – сказала Мелоди.
Мне было интересно, зачем она вообще спрашивала.
Мелоди подошла к огромному внедорожнику, который, казалось, расходовал по галлону на милю. Она начала бить кулаками по стеклу водительской двери, пытаясь разбить его. Я огляделся, ища чем можно разбить стекло. Я нашел кусок бетона, отколовшийся от одного из парковочных барьеров. Я поднял его и подошел к Мелоди. Я подумал о том, чтобы отодвинуть ее и разбить стекло самому, но Мелоди была слишком увлечена попыткой разбить это гребаное стекло – настолько, что уже разбила руки в кровь.
– Держи, – сказал я. – Попробуй это.
Я протянул ей кусок бетона. Злобная улыбка расползлась по ее лицу, когда она взяла его в руки. Я знал, о чем она думала. Она могла бы легко размозжить мне череп этим куском. Вместо этого она разбила стекло.
– Давай!
Она просунула руку, отперла дверь, затем опустилась вниз и залезла под приборную панель, вырывая провода. Я надеялся, что она знает, что делает, потому что со стороны казалось, что она только наносит ущерб. Я видел, как она скрутила несколько проводов вместе, и внезапно двигатель большого внедорожника заревел.
– Ебать! – вскрикнула она от радости, подпрыгнув в детском восторге, и в этот момент ее голова взорвалась.
Я видел, как ее череп лопнул, как перезрелая дыня на солнце. Ее мозг и осколки черепа забрызгали меня. Я пригнулся и огляделся, но не увидел, кто стрелял. Вокруг было столько выстрелов, что трудно было определить. Но, казалось, это была просто шальная пуля. Просто невезение.
– Прости, Мелоди, – сказал я, глядя на опустевшую, разбитую скорлупу, которая была домом для этой красивой, безумной женщины, истекающей кровью и мозгами на асфальт. – Спасибо, что помогла мне добраться домой.
Я услышал сирену, когда садился за руль внедорожника. Я помнил, как слышал эту же сирену накануне, перед тем как США объявили об окончании войны на Ближнем Востоке. Они "победили", убив каждого мужчину, женщину и ребенка в Ираке и Афганистане. Я думал, что эта сирена была каким-то празднованием. Затем я услышал ее снова сегодня, когда ехал по шоссе в этот район на встречу с Дикки. Она звучала как старая сирена воздушной тревоги, но громче, со всех сторон, заглушая все остальные звуки. Когда она стихла, я уже выезжал с парковки, направляясь по Вашингтон-лейн, убираясь из этого безумного района, направляясь к тому безумию, что ждало меня в моем собственном районе.
Радио было включено. Я не слышал его из-за сирены, но она наконец стихала. Это была новостная станция. Кажется, NPR. Они говорили о насилии на почве наркотиков, охватившем город.
- Поступают сообщения, что это не локальное явление, а глобальное. Уличный наркотик под названием "конь", получивший такое название из-за своего красного цвета и склонности побуждать людей к насилию, подобно красному коню апокалипсиса, теперь распространился по всему миру. В городах по всему миру бесчинствуют бунты, нападения, убийства и грабежи. Военное положение объявлено в...
Я отключился, зациклившись на трех словах: "по всему миру". Это было везде. Не было безопасного места. Не было места, куда мы могли бы пойти. Я съехал на шоссе, прямо в пробку. Но это была не просто пробка. Это была бойня. На шоссе, насколько хватало глаз, людей вытаскивали из машин, стреляли, закалывали, избивали, душили, насиловали. Тела устилали дорогу рядом с машинами и между ними, делая проезд невозможным. Я достал телефон и начал набирать Майкла. Я должен был сообщить ему плохие новости.
Перевод: Джей Арс
- Дьявол в реке, - говорил дедушка, когда мы сидели на берегу у лодочной станции, окруженные утками и гусями, крякающими и гогочущими в поисках еды, пока солнце окунало свои пальцы в то место, где Шуйлкилл встречался с горизонтом.
Но я хотел плавать. Я хотел избавиться от этой августовской духоты, от этой маслянистой, застойной филадельфийской жары, горячей и влажной, пропитанной насилием и разочарованием, душной, знойной, похотливой атмосферой, которую я был слишком мал, чтобы понять, но чувствовал вокруг себя – эту противную, потную, маслянистую субстанцию, исходящую от бетона и асфальта, полную феромонов, капающую со всего, от этого неудобного, раздражающего гнева неподвижного воздуха, который запекается на бетоне, как куриный жир. Я хотел плавать. Я хотел избавиться от детей, которые травили меня в школе, от детей, которые травили меня в моем районе, от жалости в глазах взрослых. Я хотел плавать.
Река Шуйлкилл – темная, кофейного цвета воды, мутные и загрязненные, кровь Грязной Филадельфии – города, который никогда не подметают, города телесных повреждений, пульсирующей артерии отходов и гнили. Только ребенок, ребенок из гетто, никогда не видевший моря, захотел бы плавать в этом мутном потоке, в этой реке грязи. Только ребенок из гетто, никогда не рыбачивший, никогда не свешивавший ноги с пирса, никогда не свешивавший ноги с борта лодки, никогда не имевший бассейна на заднем дворе с трамплином для "брюшка" и "пушек", захотел бы нырнуть в этот темный, мутный бульон из мусора, густой склизкой растительности и слепой извивающейся жизни.
- Дьявол в реке, - говорил дедушка.
Дьявол был в подвале, Дьявол был на чердаке, в переулках ночью, в парке после заката, в винном шкафчике бабушки, в лекарственном ящике дедушки. Дьявол был везде. Дедушка не хотел, чтобы я уходил. Только ребенок из гетто, у которого никогда не было настоящего отца, воспитанный дедушкой с его суевериями и страхами, вернулся бы к реке подростком, уже сиротой, все еще желая плавать в этом загрязненном супе.
- Дьявол в реке, - говорил дедушка.
Но дедушка уже ушел. Похоронен рядом с бабушкой, прадедушкой, прабабушкой, прапрадедушками и прапрабабушками и мамой. Дьявол не забрал его – высокое давление, эмфизема и сигареты "Салем", и вино MD 20/20, и сорок лет тяжелой работы каменщиком, и восемьдесят лет жареной жирной пищи, и восемьдесят лет без нормального медицинского обслуживания. Но не Дьявол, не река.
Я смотрел на коричневые волны, на команды гребцов, скользящие по ним, на детей с родителями, кормящих голодных уток и гусей, крякающих и гогочущих в поисках хлебных крошек, на пожилых вдовцов и старух, сидящих на скамейках и смотрящих в коричневую воду, гадающих, не там ли, внизу, с Дьяволом, их близкие. Я гадал, не там ли дедушка, бабушка или мама, в этом коричневом бульоне, с Дьяволом. Они все были плохими, все грешниками. Я видел, как они грешили, слышал, как они грешили, чувствовал, как они грешили. Если Дьявол был там, внизу, то и они тоже. Я гадал, какое тайное заклинание призовет Дьявола, вызовет маму, бабушку и дедушку из Шуйлкилла.
Затем я увидел это – скользящее, змеевидное, извивающееся движение. Темный уж. Огромная тень, скользящая сквозь муть. Я помню, как смотрел на выдр в зоопарке – водных акробатов, скользящих и ныряющих в воде. Тень двигалась так же, но больше – намного, намного больше. Размером с подводную лодку, с самого большого кита, с глазами и зубами, с бивнями, как у рыбы-удильщика, но больше – намного-намного больше. Я смотрел, как она пробивает воду – эту темную, грязную, коричневую воду – и скользит к берегу. Голубовато-белые глаза, светящиеся электрические шары размером с мою голову, устремленные на добычу.