Я не знал, откуда он узнал. Я всегда хорошо притворялся "настоящим мужиком". Я даже думал, что у меня довольно хорошо сложился образ крутого, цис-гетеро, гангстера. Видимо, я ошибался.

– Ты лучше следи за языком, потому что я не тот, с кем можно шутить.

– О, не надо со мной, ублюдок. Все знают, что у тебя есть парень там, в пригороде, где ты живешь. Ты никого не обманываешь! Я выебу твой труп!

– И ты не видишь ничего плохого в том, что угрожаешь изнасиловать меня за то, что я гей? – сказал я, медленно вытаскивая пистолет из кармана.

Эта партия "коня" была намного сильнее предыдущей. Я не видел, чтобы кто-то так бесился после одной дозы. Я знал, что наркотик пробуждает предрассудки и провоцирует насилие, но обычно требовалось несколько дней постоянного употребления, чтобы по-настоящему взбеситься. Видимо, тот, кто его варил, решил, что это слишком долго, и усилил действие.

Дикки схватил металлическую крышку от мусорного бака и замахнулся ею мне в голову. Я выстрелил ему в грудь за мгновение до того, как его удар достиг цели. Мы оба упали. На мгновение все потемнело, а когда прояснилось, я лежал на спине в переулке, из лба и затылка, ударившегося о бетон, текла кровь. Дикки лежал напротив меня, дрожал и бился в предсмертных судорогах, изо рта пузырилась кровь и раздавался булькающий свист. Ну, по крайней мере, это должно добавить мне уличного авторитета, - подумал я.

Я с трудом поднялся на ноги. Голова болела, и все кружилось. Очевидно, сотрясение, и серьезное. К счастью, моя машина была всего в полквартала. Я заплатил одному из местных торчков, чтобы он присматривал за ней, как всегда. Доллар сейчас и доллар, когда я вернусь и моя машина не будет угнана или разбита. Я не был уверен, что смогу вести в таком состоянии, но знал, что не хочу остаться здесь с трупом, оружием и поясной сумкой, полной "коня". Я задумался, может, именно из-за этой поясной сумки он меня и раскусил, но тут же отбросил эту мысль. Большинство гетеросексуалов думают, что у всех геев отличный вкус в одежде. Гей-ботан, продающий наркотики в гетто и притворяющийся гангстером, был настолько абсурден, что никто не должен был себе это представить, не то что поверить. Именно это я и говорил Майклу, своему мужу, когда впервые посвятил его в свой план финансового спасения.

– Ты убьешь себя, – сказал Майкл.

– Ну, ты хочешь, чтобы я продавал наркотики нашим друзьям? Как это будет выглядеть? Ты хочешь, чтобы наши соседи знали, что ты женат на наркодилере?

– Не будь гребаным наркодилером! Есть другие варианты.

– Какие? Я рассылаю по десять резюме в день уже больше трех месяцев. Никто не звонит. Никто не берет на работу. Мы пропустим еще один платеж по ипотеке – и потеряем дом. Ты хочешь, чтобы мы стали милой, гейской, бездомной парочкой? Готов к жизни на улице? Потому что я – нет.

После еще нескольких таких разговоров Майкл уступил. Как только мы расплатились с ипотекой, затем полностью выплатили дом и купили две новые машины, ему, кажется, даже понравилось быть женатым на успешном наркодилере. Но Майкл не знал, что этот наркотик делает с людьми. Он думал, что это безобидный "экстази" для вечеринок. Он не видел чистой ненависти, приходящей с эйфорией, ярости, сопровождающей кайф.

Старый Вилли, торчок средних лет, которому я заплатил за присмотр за моим "БМВ", очевидно, очень старался заработать тот доллар. Моя машина была разгромлена, полностью разбита, но и Вилли тоже. Его внутренности украшали крышу машины гирляндой из кишок. Его отделенная голова была водружена на приборную панель, а его собственный член с яйцами был засунут ему в рот, глаза вырваны, нос разбит, почти все зубы выбиты. Вокруг машины в лужах свернувшейся красной жижи были разбросаны различные внутренние органы, словно старый Вилли был пиньятой, набитой кровью и требухой, и кто-то с битой и топором разбил ее в спешке, чтобы добраться до начинки. Остальная его часть сидела за рулем, его грудь была вскрыта, как устрица, которую разбили, вычистили и обескровили. Его выпотрошили. Его грудная и брюшная полости были абсолютно пусты. Выглядело так, будто их вылизали дочиста.

Капот был открыт, аккумулятор, радиатор и большая часть двигателя исчезли. Остатки были разбиты или вырваны и выброшены на землю. Повсюду свисали провода и шланги, капая маслом, жидкостью для омывателя, охлаждающей жидкостью и кровью – кровью Вилли. На внутренней стороне капота и на пассажирской двери кровью и маслом было написано: Вали назад в Мексику! Что было странно, потому что я не мексиканец. Я даже не испанец.

Я знал, что в шоке. Это, вместе с сотрясением, все еще туманящим мысли и вызывающим пульсирующую головную боль, могло объяснить, почему я так долго стоял и смотрел на труп старого Вилли, пытаясь осмыслить увиденное, не до конца осознавая весь ужас, и гадая, как я доеду домой на машине с проколотыми шинами, разбитым лобовым стеклом, отсутствующим двигателем и обезглавленным трупом на водительском сиденье.

– Мужчины! Гребаные мужчины! Насильники! Фашисты! Гребаные женоубийцы и детские насильники!

Я посмотрел через дорогу, оторвав взгляд от побоища в моей машине. На противоположном тротуаре женщина вонзала кухонный нож в мужчину, который пытался отбиваться, нанося ей удары кулаками в слабой попытке защититься. У женщины на голове были бигуди, часть из которых выпала, она была в халате поверх прозрачной ночной рубашки, которая плохо скрывала ее огромную грудь, болтающуюся от подбородка до живота при каждом взмахе ножа. Из носа у нее текла кровь, губа была распухшей. Я не был уверен, были ли травмы на ее лице причиной ее безумия или ранами от бесплодных попыток жертвы защититься. Женщина схватила мужчину за волосы и начала пилить ему горло, пока он бился и судорожно дергался, как умирающая рыба. Из его горла доносился ужасный булькающий звук, пока его медленно обезглавливали.

– О, бля. Какого хрена здесь происходит?

Но я знал. Это был "конь". Это красное дерьмо сводило людей с ума. И, более того, я был абсолютно уверен, что именно для этого он и был создан. Теоретики заговора были правы. ЦРУ или другие правительственные агенты специально скинули это дерьмо в гетто, чтобы заставить бедняков убивать друг друга.

– Мне нужно убираться отсюда, – пробормотал я в пустоту.

Там никого не было, чтобы помочь мне, спасти меня. Майкл был в пятидесяти километрах отсюда. Сорок пять минут на машине в пробках. Я мог бы позвонить ему, но он не успеет спасти меня, а я подвергну его жизнь опасности. Конечно, я мог бы вызвать полицию, но я только что убил человека при сделке с наркотиками. Даже если я избавлюсь от пистолета и наркотиков – что я не решался сделать в этом хаосе – на мне останутся следы пороха, и мне придется объяснять, какого хрена я здесь делаю. Мой лучший вариант – дойти до ближайшей автобусной остановки и молиться, чтобы автобус пришел быстро. Как только я окажусь в более безопасном месте, я смогу вызвать Uber или что-то в этом роде, чтобы добраться домой. Затем мне придется рассказать Майклу, что случилось с машиной. Мне придется рассказать ему все. Он будет недоволен. Он захочет, чтобы я остановился. Но если я перестану продавать "коня", деньги тоже закончатся. Мы вернемся к тому, с чего начали. Все это не имело значения сейчас. Я слишком много думал, тратил время. Я уже слишком долго стоял на месте. Женщина, только что отпилившая голову тому парню, шла ко мне.

– Насильник! – закричала она, наставив на меня свой залитый кровью разделочный нож.

– Насильник? Я? Дорогая, я - гей. И если у тебя под халатом нет члена с яйцами, меня ничего в тебе не интересует, девочка, – сказал я, кокетничая и чувствуя себя отвратительно.

Так же, как мой фальшивый гангстерский голос, мой "гейский" голос был амальгамой стереотипов. Я устраивал ЛГБТ-версию менестрель-шоу. Но если это остановит эту безумную суку от попыток отпилить мне голову и меня от необходимости делать еще один труп, я могу играть пальцами и крутить шеей с лучшими из них.

Женщина остановилась, прищурилась и посмотрела на меня, пытаясь осмыслить то, что я сказал. Я поставил одну руку на бедро, выставил его в сторону, затем поднял другую руку, расслабленную и безвольную, и щелкнул пальцами четыре раза, рисуя в воздухе букву "Z", как гей-Зорро. Я чувствовал себя так же нелепо, как это звучало. Мое лицо покраснело от стыда, но, казалось, сработало. Женщина опустила нож.

– Гей? Как гомик?

Наконец до нее дошло.

– Такой же гейский, как трехдолларовая купюра, девочка, – сказал я, добавив еще один щелчок в воздухе для убедительности.

– Тебя сделал мужчина? Он тебя ударил? – спросила она, указывая на рану на моем лбу.

Я дотронулся до нее. Она все еще сильно кровоточила.

Я кивнул.

– Да. Да, мужчина сделал это.

– Они гребаные звери. Все они гребаные звери, – сказала она.

Я снова кивнул.

– Да. Да, они такие.

Она склонила голову набок, как собака, услышавшая странный звук.

– Что ты здесь делаешь? Ты не из этого района. Ты попадешь в беду.

– Я просто пытаюсь добраться домой, к мужу.

– Он тебя ударил?

– Нет. Он хороший человек.

– Нет гребаных хороших мужчин! – закричала она, снова поднимая нож.

– Я-я имею в виду... он гей... как я.

Она кивнула.

– Да. Гей-парни нормальные. Меня никогда не обижал ни один пидор – я имею в виду – гей.

Мне показалось странным, что женщина, только что обезглавившая мужчину, беспокоится, что может обидеть меня, случайно употребив гомофобное оскорбление. Это было почти так же странно, как стоять посреди улицы и разговаривать с кем-то, кто только что отпилил кому-то голову.

– Ладно, ну... мне нужно домой. Мой муж будет волноваться до смерти.

– Здесь небезопасно. Но я отведу тебя домой. Я защищу тебя. Мы же на одной стороне, правда?

– Правда, – сказал я.

Кто я такой, чтобы спорить? К тому же, помощь мне точно не помешает.

Она обмотала поясом свой залитый кровью халат, взяла меня за руку и повела.

– Мне нужно на автобусную остановку. Они разбили мою машину.

– Мы достанем тебе другую машину, – сказала она. И я знал, что лучше не спрашивать как.

Я подозревал, что стану соучастником еще одного преступления, хочу я того или нет.

– Меня зовут Мелоди, – сказала женщина, перекладывая нож в левую руку, чтобы пожать мне правую.

Ее пальцы все еще капали кровью, но я все равно пожал ей руку. Не было смысла быть слишком чувствительным. Сегодня ночью мы все были убийцами.

– Меня зовут Брэндон.

– Приятно познакомиться, Брэндон. Просто иди за мной. Я выведу тебя отсюда. И я убью любого ублюдка, который попытается меня остановить! – закричала Мелоди в ночь.

Я сразу начал сомневаться в своем решении.

Мы не прошли и пары кварталов, как вокруг раздались крики и выстрелы. Злые выкрики и проклятия, звуки ударов кулаков о плоть, падающих на асфальт тел. Я видел, как банда подростков тащит мужчину по улице, прикованного к их машине. Мы прошли мимо переулка, где коренастый мужчина средних лет избивал кого-то до смерти голыми кулаками, бормоча "детонасильник" и "гребаный педофил", когда он разбивал лицо хрупкому мужчине лет сорока-пятидесяти. Мы на секунду остановились, чтобы посмотреть, как здоровяк спускает штаны с другого, затем берет швабру и загоняет ее так глубоко в задницу тому парню, что изо рта брызнула кровь.

– Так этому куску дерьма и надо, – сказала Мелоди.

Я не знал, был ли тот парень действительно виновен, и она тоже. Он выглядел как педофил – белый, лысеющий, с глазами-бусинками, тощей шеей с большим кадыком, толстыми очками, слишком узкими штанами и рубашкой-поло в полоску, застегнутой на все пуговицы. Если бы я увидел его на улице, я бы тоже подумал, что он детонасильник. Но это не значило, что он был виновен. Если он был виновен, то, безусловно, заслужил это.

– Пошел на хрен, ниггер!

– Убей белого!

– Гребаный спок!

– Вонючая шлюха!

– Чинк!

– Мокрый!

– Песочный ниггер!

– Жид!

– Жирный итальяшка!

– Шлюха!

– Шалава!

– Пидор!

– Свинья!

– Либеральный коммунистический снопик!

– Фашист-республиканец!

Каждая унция предрассудков, нетерпимости и ненависти во всем районе выплескивалась наружу. Не все были под кайфом, но достаточно, чтобы зажечь искру. А после этого массовая истерия, толпа, первобытное, племенное, стадное мышление захватили власть. Ничто так не объединяет, как ненависть. Небольшие, незначительные различия становились непреодолимыми пропастями, причинами для драки, убийства или смерти. Все, кто не выглядел как они, не думал как они, не одевался как они, не поклонялся как они или не голосовал как они, становился врагом. Кровь лилась повсюду, куда бы я ни посмотрел.

Мы дошли до Джермантаун-авеню. "Авеню" была открытым рынком наркотиков. Две разные банды торговали крэком и героином безнаказанно. Истсайдцы на восточной стороне, вестсайдцы на западной. Между ними бродили наркоманы, выбирая лучший товар. Но не сегодня.

Сегодня наркоманы нападали на дилеров, сражаясь за "коня", убивая за него. Два торчка, весящие меньше ста килограммов на двоих, разрывали молодого дилера зубами и ногтями – один грыз его лицо, отрывая щеки, нос и веки, а его кореш выпотрошил мужчину, вырывая внутренности горстями. Пожилой мужчина с огромным седым "афро" избивал бандита тростью. Череп бандита уже был проломлен, но старик продолжал бить тростью, превращая голову парня в бесформенный кусок красного месива и белой кости.

Раздались выстрелы, и я поднял глаза, увидев группу почти двадцати мужчин с дробовиками, полуавтоматическими пистолетами и штурмовыми винтовками – АК-47, MAC-10, Uzi, AR-15. На них были мешковатые джинсы, банданы на головах и лицах, густо покрытых татуировками. Они косили людей без разбора, выступая, расхаживая и прогуливаясь. Головы, торсы и конечности разлетались в клочья. Мужчины продолжали наступать, убивая все на своем пути.