Хуже всего было на столе в центре комнаты. Там лежали кости. На обеденном столе, на серебряных подносах, лежали бедренная кость, плечевая кость и половина грудной клетки человека. Они были обглоданы до кости. Остальное тело лежало на полу рядом с тележкой, так же вскрытое и расчлененное. Марти закричал.
Он попытался вырваться, но две женщины держали его с хваткой питонов. Без предупреждения поцелуи в шею и грудь превратились в острые укусы. Поглаживания члена стали жестокими рывками. Девушка из булочной вцепилась зубами в его грудь и начала биться, как питбуль, играющий в перетягивание каната. Крики Марти стали более пронзительными. Он попытался оттолкнуть ее. Шейла вцепилась зубами в его шею и резко дернула головой, вырывая клочья мяса и рыхлого, попкорнового цвета жира из-под его челюсти. Кровь хлынула из разорванной сонной артерии, заливая ее лицо в жуткой красной буккакэ. Она все еще держала его член, как и девушка из булочной. Они тянули и выкручивали его в разные стороны, впиваясь длинными наманикюренными ногтями в его мошонку, разрывая ее, словно пытаясь выпустить новорожденного из амниотического мешка. Его яички вывалились из разорванного мешочка, свисая на тонких семенных канатиках, как крошечные прыгуны с тарзанки. Крик Марти достиг такой высоты, что он был уверен, что стекла треснут. Горло саднило и жгло, как будто он проглотил пепел.
Он посмотрел на двух женщин, ожидая, что они превратились в демонов или вампиров, но они все еще были просто двумя невероятно сексуальными женщинами, у которых, как оказалось, была комната пыток в пентхаусе, украшенная расчлененными трупами. Девушка из булочной вырвала из его груди кусок размером с кулак ребенка. Шейла опустилась на колени между его ног. Член Марти съежился и спрятался. На мгновение он почувствовал смущение от того, что его застали в таком уменьшенном состоянии, затем его ужас вернулся, когда она засунула одно из его оголенных яичек себе в рот и вцепилась в него зубами, раздавив, как виноградину. Боль согнула его пополам. Он смотрел, как она медленно жует; кровь, сперма и слюна текли по ее лицу. Она потянулась за следующим, засунув и его в рот. Свободной рукой Марти ударил ее, разбив губу и заставив ее сжать зубы. Он снова закричал.
Теперь у девушки из булочной во рту был его дряблый, сморщенный член. Марти заскулил и начал уродливо плакать. Слезы, сопли и слюна свисали с его подбородка длинными веревками, пока он рыдал.
– Пожалуйста... Пожалуйста, не надо. Мне так жаль. Я знаю, это было неправильно. Не надо было отправлять те фото. Не надо было. Просто отпустите меня. Я обещаю, я больше никогда не буду. Не откусывай мой член. Пожалуйста, не откусывай его!
Не дожидаясь ответа, он снова ударил Шейлу; она упала на спину, его яичко все еще было у нее во рту, натягивая канатики, как резинки, пока они не лопнули. Марти чуть не вырвало, когда боль скрутила его внутренности в тугие узлы. Она упала на задницу и просто смотрела на него, улыбаясь и медленно пережевывая. Он сломал ей нос, но сумасшедшая сука, казалось, не возражала. Он почувствовал еще одну ужасную боль и понял, что каким-то образом забыл о рте девушки из булочной вокруг своего члена. Она сжала зубы своими тупыми зубками и сильно тянула, пытаясь оторвать его. Он схватил ее за голову, изо всех сил пытаясь разжать ее зубы на своем члене.
– Пожалуйста! Пожалуйста, не откусывай его!
У Марти были две красивые женщины, одна с его яйцами во рту, другая с его членом в горле. Он смотрел бесчисленные часы интернет-порно с аналогичными сценариями. Он никогда не представлял, что это может быть так гребано ужасно. Она оторвала его член, вырвав его с корнем со звуком разматываемого скотча. Марти упал на пропитанный кровью ковер, визжа, как ошпаренный младенец. Из разорванной промежности, где был его член, хлынул красный фонтан. Шейла закончила есть его яйца и теперь делила его член с девушкой из булочной. Ее рот был на рваном конце, а головка все еще была во рту у девушки из булочной. Это было даже довольно горячо, в жутком, тревожном смысле. Марти почувствовал знакомое возбуждение и понял, что это просто фантомное ощущение. Его члена больше не было. Он начал смеяться, несмотря на ужасную боль.
Две женщины повернулись и посмотрели на него.
– Какого хрена ты ржешь?
Марти знал, что скоро умрет. Они будут пытать его, резать и съедать, как остальных. Он был уверен, что у этой богатой суки, Шейлы, достаточно денег, чтобы спрятать все их тела. Швейцар, вероятно, поможет. Марти будет просто еще одним пропавшим без вести. Он продолжал смеяться.
– Что такого смешного? – спросила Шейла.
Она встала, руки на бедрах, кусок плоти члена Марти свисал у нее изо рта, она рассеянно жевала.
– Я знал, что вы, суки, хотите мой член! – сказал Марти, и его снова захватил приступ смеха.
Скоро он снова будет кричать.
Перевод: Джей Арс
Он так глубоко вдыхал этот смрадный воздух, улыбаясь, как светящийся изнутри шар для Хэллоуина, – этой наглой, ухмыляющейся, ослиной улыбкой. Именно так я понял, что он не ценит свою жизнь. Именно так я понял, что он примет забвение. Он уже принял его. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем удушье, как задыхалась Элизабет – медленно задыхаясь, удушаемая собственными легкими, в течение дней и недель. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем стоять беспомощно у смертного одра любимого человека, как я стоял у постели Элизабет, глядя, как она хрипит и задыхается, с глазами, полными ужаса и боли, умоляя меня избавить ее от страданий. Я мог бы потратить часы, не торопясь, и все равно был бы более милосерден, чем болезнь. Ангел милосердия. Залитый кровью Cпаситель.
Я прочитал все его посты, о том, как он отказывается жить в страхе, не носит маску, не соблюдает дистанцию, не боится влажного воздуха, аэрозольных капель, удушья, кашля, хрипов, отказа органов, финала. Именно так я понял, что он не ценит свою жизнь, что он примет забвение, как желанного любовника, как дорогую шлюху, носящую язвы, как трофеи, и чуму, как украшения. Смерть, которую я предлагал, была бы более милосердной, даже если бы я потратил часы.
Он ходил по магазину. С открытым лицом, без маски – как те эгоистичные люди, которые заразили мою Элизабет. Выдыхая смерть, кашель, хрипы, удушье, смерть, пока она обслуживала их за столиками. Потому что мы не могли себе позволить – я не мог себе позволить – чтобы она сидела на карантине, оставалась дома в безопасности. А такие мужчины, как он, дышали смертью в ее легкие, кашель, хрипы, удушье, отказ органов, летальный исход.
Его высокомерие окружало его, как ядовитое облако влажного воздуха, аэрозольной болезни. И он глубоко вдыхал эту заразу вокруг себя. Я наблюдал, как он ходит по магазину. Наблюдал, как он спорит с продавцами, отказываясь прикрыть лицо, как те покупатели, которые убили Элизабет, дышали смертью в ее легкие, кашель, хрипы, удушье, смерть.
- Это, блять, Америка! – заорал он на кассиршу, попросившую его надеть маску.
- Это свободная страна! – завопил он на покупателя, вставшего на ее защиту.
Фонтан бессмыслицы.
- Она просто делает свою работу.
- У нас пандемия.
- Люди умирают!
Ему было все равно. Он отказывался жить в страхе. Именно так я понял. Я знал... я знал, что он примет меня, как залитого кровью Cпасителя.
Я последовал за ним в безлюдную ночь. Тихую ночь. Безлунную, беззвучную, беззаботную, беспечную ночь. Я последовал за ним к его грузовику, увешанному флагами. Черно-бело-синими флагами. С наклейками и лозунгами Трампа. "Приди и забери!" "Еще четыре года!" "К черту Байдена!" "Сделаем Америку снова великой!" Снова? Снова? Снова? Фонтан бессмыслицы. Я сделаю его мучеником за его безнадежное дело.
Я был в маске. Я был в перчатках. Я сократил дистанцию. Я ударил его упрямую голову камнем. Я пнул его ненавистный рот рабочим ботинком. Пыльным и перепачканным грязью рабочим ботинком. Я не мог найти свой молоток. Я не планировал этого. Я смотрел, как его глаза закатываются, руки бьются. Его рот, его голова, красное... красное... красное... Моя футболка стала красной. Раны на голове кровоточат, как ложь и догма, из уст невежественных – фонтан бессмыслицы. Я обмотал его голову моей любимой футболкой, футболкой со "Звездными войнами", которая раньше не была красной, и бумажным пакетом из-под продуктов, который тоже раньше не был красным. Я связал его конечности удлинителями, шнурами-банджи, двухметровым куском бечевки – всем, что было у меня в багажнике. Я не планировал этого. Я не планировал заткнуть этот фонтан бессмыслицы.
Я положил его в багажник. Я положил его продукты в багажник. Я не снимал маску. Я не снимал перчатки. Но я не соблюдал дистанцию. Я отвез его в подвал, уложил на стол, где моя Элизабет занималась рукоделием – скрапбукингом, вязанием, вышиванием, шила маски для работников первой необходимости, таких как она. Потому что было необходимо, чтобы ублюдки получали свои жирные бургеры и непомерно дорогие молочные коктейли – более необходимо, чем жизнь Элизабет. Я вытер слезы, когда привязывал его к столу шнурами-банджи, бечевкой, полосками ткани, скотчем – всем, что мог найти в ящике для рукоделия Элизабет. Я вытер слезы, когда нашел ее оранжевые ножницы, ножницы за двадцать долларов – ножницы для рукоделия Элизабет, те самые, из-за которых мы спорили – "зачем кому-то ножницы за двадцать долларов?" – они были нужны мне сейчас.
Мужчина без маски извивался и кричал, вопил и дергался. Я заверил его, что его смерть будет быстрой. Быстрее, чем смерть Элизабет. Быстрее, чем кашель, хрипы, удушье, смерть, ожидающая его, если бы я его не спас. Я позабочусь о том, чтобы он страдал всего несколько часов. Не недель. Не как Элизабет. Я позабочусь о том, чтобы его близкие никогда не стояли беспомощно у его смертного одра, глядя, как он хрипит и задыхается. Я спасу его. Я спасу его.
В первый час я удалил его самодовольную усмешку, оторвав его щеки и губы, как сдирают кожуру с манго – влажно, липко, сочно, кроваво, капая с моих пальцев. И заставил его улыбаться.
Во второй час его улыбка стала меня раздражать, беспокоить, злить – улыбка, как у светящегося шара для Хэллоуина, наглая, ухмыляющаяся, ослиная улыбка. Элизабет не улыбалась – и ему не следует. Итак, я удалил его зубы, выковырял их один за другим ножницами Элизабет и вязальными спицами. Это была работа – грязная, кровавая работа. Но это было лучше, чем смерть Элизабет. Это было милосердие. Смерть, которую я предлагал, была быстрее, чем удушье, как задыхалась Элизабет – медленно задыхаясь, удушаемая собственными легкими, в течение дней и недель. Я мог бы потратить часы, не торопясь, и все равно быть более милосердным, чем болезнь. Ангел милосердия. Залитый кровью Cпаситель.
В третий час я позаботился о том, чтобы он никогда не мог размножаться. Он никогда не сможет размножаться.
В четвертый час – последний час – я использовал те самые ножницы за двадцать долларов и молоток с гвоздодером, чтобы вскрыть его грудину и извлечь его серо-черные легкие, как извлекают плод из утробы. Сердечно-сосудистое кесарево сечение. Пропитанные углем, никотином, раковые легкие. Потребовалась работа, чтобы извлечь их – грязная, кровавая работа. Он кричал, вопил и визжал сквозь кляп из скотча и клочьев ткани, пока я тянул, дергал и вырезал его легкие оранжевыми ножницами за двадцать долларов. Он бился, судорожно дергался, сопротивлялся и проигрывал, хрипел, булькал, задыхался, тонул и умирал – намного быстрее, чем Элизабет.
Я был его залитым кровью Cпасителем. Он не страдал, как страдала Элизабет. О, он страдал – но не так, как Элизабет. И он сохранил свою свободу и свои права – на голое лицо, но не на дыхание. Не на выдыхание влажного воздуха, ядовитого облака аэрозольной болезни, которую вдыхают работники первой необходимости, рискуя жизнью, чтобы принести ему, блядь, бургер. Но не на дыхание. Никогда не на дыхание. Никогда. И никто – никто – никогда не скажет ему надеть, блядь, маску.
- Это, блядь, Америка!
Я вытер слезы. Гребаная Америка.
Перевод: Джей Арс
Они бежали. Мэтью оборачивался, стрелял из дробовика в мутировавших тварей, мчавшихся за ними, и при этом изо всех сил старался не споткнуться о какой-нибудь мусор на дороге или о собственные ноги. Оружие Рашада все еще было в кобуре. Он просто драпал, даже не пытаясь стрелять. Он посмотрел на Мэтью, нахмурился, закатил глаза и покачал головой, как будто смотрел на величайшего дурака в мире. Мэтью ненавидел, когда Рашад так на него смотрел.
– Ты просто тратишь патроны. Ты ни в кого не попадаешь! Просто беги! – крикнул Рашад.
– Я пытаюсь их замедлить!
– Стреляя повсюду! Ты даже не целишься! Просто, блядь, беги!
У этих тварей не было выносливости. Рашад убивал несколько штук в прошлом, просто загоняя их до смерти. Однa за другой они падали от сердечного приступа через пару кварталов. Другая вещь, которая давала Рашаду и Мэтью надежду, – эти твари были слабыми, дряблыми и медленными. У них обычно были большие, толстые, отвисшие животы и худые руки, они моргали, дергались и принюхивались. В основном они были падальщиками, трупоедами, пожирали мусор, как огромные еноты. Но когда появлялась живая добыча, они становились хищниками, охотились большими стаями, чтобы подавить и сломать сопротивление жертвы, у которой не было численного преимущества. Один на один любой из них мог бы забить одну из этих тварей до смерти голыми руками. Только в огромных толпах, вроде той, что сейчас гналась за ними, они были действительно опасны.
Мэтью ненавидел бег. Это заставляло его чувствовать себя трусом. К тому же все его мышцы делали его лишь незначительно быстрее тварей, преследующих его. Он задавался вопросом, сколько из них он сможет уложить, прежде чем они доберутся до него. У него был дробовик, небольшая подготовка по боевым искусствам, и он был довольно мускулистым. Он был почти уверен, что может уложить шесть или семь из них. Рашад, вероятно, мог бы уложить еще четыре или пять из своей "Беретты". Это оставляло почти дюжину. Ужасные шансы. Рашад был прав. Лучше попытаться убежать.