1894 год

Дом оказался огромным. Даже в самых смелых своих мыслях Ольга не представляла его таким. Он был совсем новым, краска нигде еще не облупилась, а свежее дерево фасада, не успевшее потемнеть от суровых уральских дождей, сияло на солнце, точно слиток того самого золота, что сделало Ивана Верховодина хозяином этих мест.

Внутреннее убранство поражало изысканностью, которую Ольга меньше всего ожидала встретить в такой глуши. Белоснежная лепнина, паркет из темного дуба, тяжелые бархатные портьеры глубокого изумрудного цвета и изразцовые печи, о которых с такой гордостью рассказывал муж. Все здесь было попыткой перенести частицу блестящего Петербурга в дикое сердце тайги. Ольге хотелось думать, что все это ради нее. Для нее Иван Игнатьевич построил этот дом, старался, чтобы ей было хорошо.

Муж с каждым днем пугал Ольгу все меньше. Да, не было в нем петербургского лоска и утонченности, не читал он Байрона и Шекспира, не умел оценить тонкое звучание Моцарта, но и Ольгу не обижал. И даже в супружеской постели старался быть осторожным и в меру своих сил аккуратным. Понимал, что жена у него слишком хрупкая и нежная для грубых ласк.

Первые дни молодая графиня входила в права хозяйки с тихим трепетом и присущим ей природным достоинством. Она распорядилась расставить привезенные из столицы книги в библиотеке, лично выбрала место для фортепиано в гостиной и приказала сменить тяжелые скатерти в столовой на тонкий лен. Ей хотелось наполнить это холодное, пахнущее стройкой пространство своим дыханием, сделать дом жилым и теплым. Слуги — в основном крепкие местные девки и суровые, неразговорчивые мужики — поначалу смотрели на новую хозяйку с опаской, но ее спокойный голос и справедливые распоряжения быстро усмирили их настороженность. Она не терпела небрежности, но всегда благодарила за расторопность, что было в новинку для здешнего люда.

— Слишком мягки вы с ними, Оленька, — говаривал Иван Игнатьевич, наблюдая за ней во время завтрака. Его массивная фигура, казалось, заполняла собой всю комнату, а голос гремел даже вполсилы. Слуги при хозяине говорили шепотом и бегали еще быстрее, чем когда распоряжения отдавала Ольга. — Уральский мужик понимает только твердую руку. Ослабишь хватку — сядут на шею, а то и в карман залезут. Здесь закон тайги, а не светская болтовня. Тут со слугами нужно пожестче.

Ольга лишь кротко улыбалась в ответ. Ей не хотелось спорить с мужем; пока он был рядом, его энергия подавляла, но и давала странное чувство защищенности.

По вечерам, когда муж запирался в кабинете с приказчиками, Ольга садилась за бюро и писала сестре в Петербург:

«Милая моя Лизонька! Если бы ты видела, как здесь величественно. Тайга обступает наш дом плотной стеной, и в этом есть какая-то древняя, суровая красота. Иван Игнатьевич окружил меня невероятной роскошью, дом наш — сущая шкатулка с секретами. Порой мне кажется, что я героиня сказки, которую завезли в ледяной замок. Тоскую по нашим прогулкам у Летнего сада, но здесь, среди этих исполинских елей, я чувствую себя по-настоящему нужной. Иван Игнатьевич говорит, что я — его талисман...»

Дни постепенно становились короче. Небо, еще недавно синее и звонкое, налилось тяжелым свинцом. Однажды утром, проснувшись, Ольга увидела в окно, как мир преобразился. Первый снег лег на ветви елей пушистыми шапками, скрыв под собой корявые пни и жухлую траву. Стало пронзительно тихо.

Иван Игнатьевич третьего дня уехал по делам в Пермь, обещая вернуться вскорости, но пока не возвращался. Без его тяжелых шагов и властных окриков дом словно присел, затаился, прислушиваясь к скрипу собственных половиц. Ольга проводила дни за фортепиано, наигрывая легкие сонаты, или же читала в глубоком кресле у окна, порой отрываясь от страниц и глядя на улицу. Если первое время она была занята хлопотами по обустройству, то теперь начинала скучать. Надеялась, что ей удастся уговорить Ивана Игнатьевича устроить прием или даже бал. Например, к Рождеству. Установить в гостиной огромную елку, пригласить лучшие семьи Перми. А к лету, быть может, и вовсе съездить к родным в Петербург, показать, какая она теперь стала. Если, конечно, к тому часу ей не придет время рожать первенца. Пока еще не было никаких признаков, но Ольга знала: Иван Игнатьевич ждать не станет. Да и ей было бы веселее, если бы в доме появился младенец.

На четвертый день после отъезда Верховодина случилось несчастье. Ольга была в верхней гостиной, писала очередное письмо сестре, когда до нее донесся приглушенный вскрик, а затем тяжелый удар и звон разбитого стекла. Она отбросила письмо, встретилась взглядом с Катей, которая в отсутствие хозяина дома тут же, в гостиной, подшивала барыне платье, и вдвоем они спустились на первый этаж.

Молодая служанка Настя лежала на полу, запутавшись в тяжелых изумрудных шторах, которые только что снимала для стирки, а вокруг нее толпились остальные слуги. Высокая лестница-стремянка сиротливо покачивалась рядом. Настя была бела как мел, и на этом фоне полоса крови, стекающая по разбитому виску, казалась черной.

Ольга, не задумываясь о дорогом платье, опустилась на колени рядом.

— Принесите воды! Живо! — скомандовала она застывшим слугам.

Ей пришлось отдать распоряжение еще раз, потому что сначала перепуганные люди не услышали.

Сделав глоток воды, пострадавшая застонала, но глаза не открыла. Пришлось велеть перенести ее в комнату, которую она делила с еще двумя служанками. Наконец девушку уложили на кровать, и Ольга, умыв ей лицо, заметила странную вещь: помимо раны на виске, у Насти не переставая сочилась кровь из носа; густая, темная, она никак не останавливалась.

— Да она уж неделю как сама не своя, барыня, — комкая фартук, прошептала помощница кухарки, молодая девушка, дружившая с Настей. — Все на слабость жаловалась, да носом кровь шла часто. Мы думали — от работы усердной... А она сегодня полезла шторы снимать, охнула только, за голову схватилась — и вниз.

Ольга посмотрела на свои руки, испачканные в крови Насти. В полумраке людской ей на мгновение показалось, что стены комнаты стали теснее, а воздух тяжелее, словно в него подмешали ту самую пыль, что веками копится в закрытых склепах.

— Почему мне не сказали раньше? — голос Ольги дрогнул. — Немедленно пошлите конюха в поселок за доктором. А если его нет — пусть скачет до самого города.

— Так метель же начинается, барыня, — отозвался кто-то из темноты коридора. — Дорогу-то переметет враз.

Ольга обернулась к окну. Там, за толстым стеклом, белая мгла уже стирала очертания леса. Снег теперь не ложился пушистыми шапками, он бился в окна сухой, злой крупой. Ей вдруг вспомнились слова Ивана Игнатьевича о том, что тайга не прощает слабости.

Она вернулась в свои покои, но чувство тревоги не проходило. Дом, который еще вчера казался ей уютной шкатулкой, сегодня будто выставил острые пики. Проходя мимо одной из печей, Ольга невольно вздрогнула: та была жарко натоплена, но от латунной решетки-душника в стене веяло странным, могильным холодом, словно кирпичные каналы внутри стен вели не в котельную, а в какую-то бездонную, ледяную пустоту.

К утру метель прекратилась, и за доктором все же послали. Тот явился нехотя, ворчал, что его отрывают от важных дел ради какой-то служанки, но больную все же осмотрел. Ольга при этом стояла рядом, строгая, важная, следила за каждым движением доктора, чтобы он и не вздумал халтурить.

— Малокровие, Ольга Николаевна, — наконец заключил доктор. — Хорошее питание и несколько дней в постели поднимут ее на ноги. Только долго лежать не давайте, а то малокровие сменится ленью, — язвительно добавил он.

Проводив врача, Ольга хотела было вернуться к больной, но ей сказали, что она уснула. А на следующее утро заболела и сама Ольга. Наверное, зря выходила на ежедневные прогулки. Промочила ноги накануне, вот и заболела. Верная Катя ежечасно меняла ей холодные компрессы на голове, заставляла пить бульоны и, как Цербер, сторожила сон хозяйки.

Ольга пролежала в постели с жаром почти трое суток. А когда наконец проснулась, оказалось, что за это время вернулся и вновь уехал Иван Игнатьевич.

— Очень волновался за вас, Ольга Николавна, — будто нехотя рассказывала Катя. Верховодин ей не нравился, это Ольга знала наверняка. Но не по статусу ей что-то говорить о муже хозяйки, вот она и молчала, лишь тоном и взглядом давая понять, что думает. — Доктора привозил. Не того, что к Насте приходил, другого, важного.

— И что говорил доктор? — поинтересовалась Ольга.

Она не захотела больше лежать, поэтому пила бульон, сидя за столом в спальне.

— Сказал, простуда обычная. Дескать, вы хоть из Петербурга, а все равно к местным коварным морозам непривычная. Вот и простудились.

— Что ж, он прав. Я уже чувствую себя намного лучше. Зря ты волновалась, Катя. Как Настя? Оправилась?

Горничная мгновенно помрачнела и еще до того, как Ольга успела бы повторить вопрос, сказала:

— Преставилась Настя, второго дня еще.

Ольга почувствовала, как ноги и руки на мгновение стали ватными, а в голове зашумело. Как преставилась? Ведь не может же молодая девка умереть от обычного малокровия! Да и Настя на поправку шла уже, когда Ольга ее видела в последний раз.

— А с похоронами что? Надо организовать же все...

— Похоронили уже, Ольга Николавна, не переживайте. Софья Аркадьевна обо всем позаботилась.

Софья Аркадьевна была экономкой и Ольге не нравилась. В ее присутствии всегда казалось, что именно Софья Аркадьевна тут главная, а Ольга так, приживалка, а не законная супруга Верховодина и хозяйка. Нет, Софья Аркадьевна ни словом, ни взглядом не перечила молодой графине, но при этом порой умудрялась вести себя так, что Ольга чувствовала себя маленькой, незначительной, будто она в этом доме временно. Вот и сейчас: Софья Аркадьевна ничего не сказала ей о смерти Насти, не пришла посоветоваться насчет похорон. И если Ольга сейчас подойдет к ней с вопросом, непременно скажет, что не хотела тревожить больную хозяйку, да и вовсе не барское это дело — слуг хоронить! И с одной стороны, будет права, но с другой — Ольга ведь уже показала за эти месяцы, что к слугам относится с уважением, интересуется их делами и заботится о них. Однако старой экономке не по душе такие перемены, вот она и противится им, саботирует, как может.

— Надо хотя бы цветы на могилу отнести, — вздохнула Ольга.

Иван Игнатьевич по ее просьбе обустроил зимний сад на заднем дворе. Цветов там было еще немного, но на небольшой букет должно хватить.

— Ну, чего ты мнешься, Катя? — строго спросила Ольга, заметив смущенный вид горничной.

— Нету могилы, Ольга Николавна, — призналась Катя.

— Как это?

— А вот так. По правде сказать, и мертвую Настю никто не видел. Вечером она еще была жива, а утром нам объявили, что умерла ночью. Тело по просьбе ее родных санями отправили в деревню, откуда она родом. Это где-то по другую сторону Кыжмы. Дескать, Софья Аркадьевна все организовала по приказу Ивана Игнатьевича, только

— Ну, не томи, Катя! — велела Ольга.

— Только странностей много. Почему так срочно тело надо было отправлять, что даже утра не дождаться? Зима ведь, пролежать может долго. Кто вообще обнаружил мертвую Настю? Обычно к ней утром Вера заходила, помощница кухарки. Они дружили. А тут Вера пришла, а там уже никого. Софья Аркадьевна сказала, что она увидела. Да только с чего ей было к Насте вообще заходить? Это по первое. По второе: как ей Иван Игнатьевич мог приказать, если сам он только вечером того дня вернулся? Да и откуда знал уже, что родители попросят дочь привезти в деревню? Ну и по третье: сани все в сарае стояли, я специально проверила. Никто из дома ночью не уезжал.

Ольга нахмурилась. Если задуматься, то странностей, связанных со смертью Насти, действительно было много. И когда Иван Игнатьевич вернется, Ольга непременно у него спросит, знал ли он вообще о смерти горничной и отдавал ли приказы. Может так статься, что за его спиной Софья Аркадьевна сама что-то крутит, а всем на его приказы ссылается. И если это так, Ольга терпеть не станет.