1895 год

Роды начались почти на месяц раньше установленного срока. То ли побои мужа на то повлияли, то ли он и вовсе добавлял что-то Ольге в еду, чтобы она родила побыстрее. Ему не терпелось закончить работу над рубином, а здоровье малыша не беспокоило. Он ведь не собирался оставлять его в живых. Иван, теперь уже не стесняясь и не прячась, прямо говорил жене:

— Не хватает мне только крови младенца, Оленька. Нашего младенца, который несет в себе твою чистую, дворянскую кровь и мою — сильную кровь своего создателя. Как создал я этого младенца, так и камень сделаю из его крови.

Ольга стыла от ужаса при этих словах, но поделать ничего не могла. Писать письма родным было бесполезно, Иван Игнатьевич показал ей целую связку ее писем, посмеялся над ней. Убежать тоже не получилось бы: вместо Матвея к ней был приставлен Степан — один из самых преданных старателей Верховодина. Он сопровождал Ольгу повсюду, сидел у дверей ее комнаты, когда она уходила спать. Иван будто чувствовал, что Ольга готова на побег, рискуя всем, и не собирался ей этого позволить.

И вот роды начались. Ольга весь день чувствовала себя плохо, сразу после обеда ушла в комнату, чтобы прилечь. Она уже два дня не навещала Катю в землянке, но пойти к той сегодня не было никаких сил. Ольга задремала, а проснулась, когда на землю уже опустилась темнота, и сразу почувствовала сильную, тянущую боль внизу живота. Простыни под ней промокли, и она догадалась, что произошло.

Ольге было почти одиннадцать, когда родилась ее младшая сестра. Случилось это темной февральской ночью, когда, кроме матери, детей и кухарки, в доме никого не было. Отец уехал по делам в Москву, на иную прислугу у Шустовых давно не было денег. Кухарка побежала за доктором, но третьи роды графини Шустовой были стремительными, и помогать матери пришлось Ольге. Она видела, как все происходило, а потому поняла и сейчас.

Немного поразмыслив, Ольга решила, что едва ли Верховодин вызвал преждевременные роды. Если бы он ожидал, что Ольга вот-вот разродится, не уехал бы вчера в Пермь на несколько дней. Ольга поняла, что времени на ожидание больше нет, эта ночь — последняя, когда она еще может спасти своего ребенка. А потому ей надо действовать. Несмотря ни на боль, ни на страх, ни на проклятущего Степана за дверью. У нее есть несколько часов. Маменька тогда говорила, что первые роды длятся долго, Ольгу она рожала почти сутки.

Накинув на себя новое платье, Ольга, стиснув зубы от боли и выпрямив спину, открыла дверь спальни. Степан, дремавший на стуле, тут же вскинул голову, обнажил гнилые зубы в мерзкой ухмылке:

— Куда собрались, барыня?

— Стешу мне позови, — как можно более надменно заявила Ольга. — Я не ужинала, пусть принесет чего.

— Спят уже все, — лениво отозвался Степан.

— Так пусть проснется!

Для убедительности Ольга даже ногой топнула, и Степан не посмел ослушаться. Пусть стерег ее, пусть подчинялся только Верховодину, а все же она была законной женой его хозяина, и, если вдруг Иван Игнатьевич будет в располагающем настроении, а Ольга ему пожалуется, несдобровать Степану. Он это понимал, а потому нехотя поднялся со стула и побрел к лестнице.

Ольга вернулась в комнату, схватилась за спинку кровати, пережидая очередные схватки. Те становились все болезненнее, все короче были между ними перерывы, и Ольга молилась только об этом: чтобы ей хватило времени на задуманное. Голова, до этого уже сколько месяцев будто набитая ватой, сейчас словно прояснилась, настроилась лишь на то, что нужно, чтобы спасти малыша.

Спустя четверть часа в комнату робко постучали. Ольга тут же выпрямилась, замерла среди комнаты.

— Входи! — велела она.

Дверь отворилась, пропуская внутрь заспанную Стешу с подносом. Позади маячил Степан, внимательно разглядывая комнату до тех пор, пока Стеша не захлопнула перед ним дверь.

— Проголодались, барыня? — спросила Стеша. — Оно и правильно, что меня позвали, я вам тут жаркое принесла, Мария Саввишна на ужин уготовила...

Стеша заметила, как по лицу хозяйки пробежала судорога боли, как схватилась она за живот, и испуганно вскрикнула:

— Что с вами, Ольга Николавна?!

— Тише! — шикнула на нее Ольга. — Тише ты, Бога ради!

Стеша поставила поднос на стол и подбежала к Ольге.

— Болит? Послать за доктором?

Ольга стиснула зубы и замотала головой.

— Кажется, роды начались, — зашептала она. — Но врача не надо, Стеша. Если Иван Игнатьевич узнает, что малыш родился, заберет его и убьет, а потом и меня следом. Знаю я это точно, он сам мне говорил.

В глазах горничной появились слезы страха, а Ольга быстро продолжала:

— План у меня появился, но помощь нужна. Твоя, больше никому не доверяю я в этом доме. Пусть уехал мой муж на несколько дней, но здесь полно его шпионов. Степан за мной следит, Софья Аркадьевна обо всем хозяину докладывает. Помоги мне, Стеша, я тебя отблагодарю, колье свое изумрудное подарю, только помоги!

Стеша погладила Ольгу по плечу, заглянула в глаза.

— Помогу, барыня! И не за ради колье, а потому что зверь он, муж ваш!

— Отвлеки Степана. Уведи его куда, пока я не уйду.

— А вы куда же? Ночь на дворе! Да и вы в родах! Далеко не сбегите.

— Далеко и не надо. К Кате пойду. Там рожу, а потом придумаем что-нибудь.

На самом деле Ольга уже придумала, но делиться сейчас со Стешей не стала. С каждой минутой боль становилась все сильнее, не хотела Ольга тратить время на пустые разговоры.

— Хорошо, — кивнула Стеша, отходя от нее. — Собирайте, что надо, Степана я отвлеку.

Пока Ольга быстро собирала в котомку чистые простыни для малыша и кое-какие свои украшения, необходимые для задуманного, Стеша распустила заплетенную на ночь косу, встряхнула густыми волосами, развязала верхнее платье, обнажив сорочку.

— Что ты делаешь? — испугалась Ольга. — На кухню его отведи, скажи, что Мария Саввишна приготовила что-нибудь вкусное.

— Не голодный он до еды, Ольга Николавна, — покачала головой Стеша. — А вот до тела девичьего — очень даже. Давно уже его сальные взгляды на себе замечала.

— Стеша...

— Вы не обо мне думайте, барыня, а о ребеночке! Я девка взрослая, переживу, вы о нем, маленьком, думайте.

Ольга замерла от ужаса, но очередная схватка напомнила, что Стеша права: сейчас надобно думать о ребенке! Ольга кивнула, давая понять, что согласна на такой план, и лишь сильнее завязала узел на котомке.

Стеша вышла в коридор, и за дверью почти сразу послышался ее игривый, чуть приглушенный смех, а следом грубый, рокочущий голос Степана. Ольга прижала руки к груди, чувствуя, как бьется сердце. Ей было страшно и за себя, и за малыша, и за смелую Стешу, которая пошла на такое ради нее. Однако времени бояться не было, поздно уже. Теперь надо делать, что задумала.

Осторожно приоткрыв дверь и убедившись, что Стеша увела ненавистного Степана подальше, Ольга схватила котомку и выскользнула из комнаты. Дом казался огромным чудовищем, затаившим дыхание. Он будто следил за хозяйкой, шептал скрипучими половицами, что ничего из ее плана не выйдет. За каждым поворотом Ольге чудились тени и голоса, и, когда в лицо пахнуло свежей августовской прохладой, она даже не поверила, что выбралась на улицу. Ольга свернула в лес, туда, где за густыми зарослями пряталась землянка Кати.

Путь, который раньше занимал десять минут, сегодня казался бесконечным. Очередная схватка настигла ее в дороге, посреди высокой травы. Ольга опустилась на колени, кусая губы до крови, чтобы не закричать. В небе равнодушно мерцали звезды, а тайга впереди казалась черной стеной. Когда боль отступила, она заставила себя встать. Котомка оттягивала руку, платье внизу уже потяжелело от росы, но мысль о малыше гнала ее вперед.

— Катя... Катенька... — прохрипела Ольга, вваливаясь в тесную, пахнущую сухими травами землянку.

Катя, спавшая на лавке, вскочила мгновенно. Один взгляд на бледное, искаженное лицо барыни — и она все поняла. Без лишних слов она подхватила Ольгу под руки, помогая добраться до лежака, застеленного чистой простыней.

— Потерпите, милая, потерпите... Сейчас водицы согрею, — засуетилась Катя, раздувая угли в маленькой печурке.

Катя жила в землянке уже больше месяца, и если поначалу обходилась без тепла, то теперь, когда время повернулось к осени, печь стала необходимостью. Пришлось вернуть трубу, тщательно замаскировав ее ветками и сухими листьями. Ольге это было на руку: только сейчас она заметила, как продрогла, как дрожит и от боли, и от холода.

Катя поставила греться большой таз с чистой водой, укрыла хозяйку теплым одеялом, положила на лоб прохладное полотенце.

— Крепитесь, милая, все будет хорошо, — говорила она, то и дело касаясь Ольгиной руки. — Все через это проходят, и вы справитесь. Правильно, что ко мне пришли, моя бабка повитухой была, знаю я, что делать, помогу вам и маленькому.

Прошло около часа — часа, превратившегося для Ольги в сплошной ад, — когда в дверях землянки показалась Стеша. Она тяжело дышала, волосы были спутаны, а сорочка надорвана на плече, но взгляд был решительным и ясным. Она молча подошла к лежаку, вымыла руки в тазу и встала с другого боку от Ольги.

— Не заметил он ничего, — коротко ответила она на невысказанный вопрос Ольги. — Думает, что вы спите в своей комнате.

Катя не спрашивала, о чем она, сейчас важнее были барыня и ее младенец.

В тесноте землянки, при свете пары тусклых свечей, три женщины начали борьбу за новую жизнь. Стеша, несмотря на пережитое унижение, действовала уверенно и четко: придерживала Ольгу, когда было нужно, шептала ей слова ободрения, вытирала пот с ее лба. Катя принимала ребенка, командовала, когда тужиться, а когда отдыхать. Под ее чутким руководством Ольга обрела уверенность: все получится.

Когда предрассветные сумерки начали просачиваться сквозь щели в дверях, тишину леса прорезал тонкий, неокрепший крик.

— Девочка... — выдохнула Катя, бережно оборачивая младенца в принесенную Ольгой мягкую ткань. — Живая, Ольга Николавна! Глядите, какая беленькая. На вас похожая, ни черточки этого зверя нету.

Ольга, совершенно обессиленная, приподняла голову. Малышка едва слышно кряхтела, смешно морща крошечный носик. В этот миг Ольга поняла: все было не зря. Ни побои Ивана, ни позор Стеши, ни эта холодная ночь. Кровь, текущая в жилах этой девочки, была чистой от скверны Верховодина, потому что она родилась в любви и великом сострадании женщин.

Стеша помогла ей сесть, а Катя вложила в руки младенца. Ольга осторожно приняла дочь, поцеловала в крошечный лобик.

— Как назовете, Ольга Николавна? — шепотом спросила Стеша.

— Анной, — не отрывая глаз от дочери, ответила Ольга.

Сердце ее рвалось в клочья от осознания, что видит она малышку в первый и последний раз. Но так было нужно. Если хочет она спасти ее, нет другого варианта. И времени его придумать тоже нет. Теперь надо действовать быстро, не сомневаясь.

— Слушай меня, Катя, — голос Ольги окреп, в нем прорезалась властная сталь дворянской крови. — Ты возьмешь Аннушку и уйдешь сейчас же. Возьмешь изумруды и жемчужные нити, что я принесла с собой. Этого хватит вам на какое-то время.

— Что вы такое говорите, Ольга Николавна? — в ужасе прошептала Катя, даже попятившись.

— Если Аннушка тут останется, Иван Игнатьевич ее убьет, кровь ее ему нужна. А я уйти с ней не могу, искать станет. Связи у него везде, найдет, не спрячемся мы. Ты иди. Он думает, что ты давно мертва, искать не будет. Доберись до Перми, продай там браслет с изумрудами и езжай в Петербург. К моим родителям не иди. Если Иван Игнатьевич мне не поверит, в первую очередь там искать станет. А отец мой слаб духом, как бы ни рассказал обо всем. Узнай, куда уехала Лиза с мужем, и к ней отправляйся. Расскажи все, как есть, она поможет. Там, в котомке, записка. Отдай ей как доказательство. Вели меня не спасать, бесполезно к тому времени будет, моя жизнь кончена, а Аннушку и тебя ей вручаю.

Катя смотрела на хозяйку полными ужаса и слез глазами и молчала. Понимала, наверное, что нет другого выхода. Если бы был, ни за что Ольга не рассталась бы с новорожденной.

Стеша, до этого молчавшая, шагнула вперед:

— В деревню иди, к отцу моему, Прохору. Скажешь — от меня. Он человек сильный и молчаливый, будто камень, лишнего не спросит. До Перми на телеге под сеном довезет, а там на поезд посадит. Он Верховодина люто ненавидит, так что не выдаст.

Ольга еще раз поцеловала тихо спящую малышку и передала ее Кате. Сердце ее рвалось следом за дочерью, но глаза были сухи. Она сильная, и раз уж решила — не отступит.

Катя прижала младенца к себе, глядя на Ольгу с нескрываемым ужасом.

— А как же вы, барыня? Он же убьет вас, как поймет, что дитя нет!

— Не поймет, — Ольга страшно, одними губами, усмехнулась. — Мы со Стешей все обставим. Скажем, что скинула я, мертвый младенец родился. Крови вон сколько...

— А как же тело? Тело же должно быть.

— Скажу: похоронила под старым дубом, места не помню, в беспамятстве была. Он порычит, но труп младенца искать не будет. Для него нет жизни — нет и нужды. Иди, Катя! Беги! И люби мою дочку, как свою, только от тебя теперь ее жизнь зависит.

— Обещаю, Ольга Николавна! — Катя разрыдалась, но девочку прижала к груди сильнее.

Стеша помогла ей надеть пальто, закрепила на поясе котомку с драгоценностями, и вскоре Катя растворилась в предрассветном тумане между деревьями.

Оставшись вдвоем, Стеша и Ольга принялись за страшную работу. Они собрали пропитанные кровью простыни, сожгли все лишнее в печурке, оставив лишь то, что должно было послужить доказательством неудачных родов.

Обратный путь к дому оказался для Ольги еще сложнее. Она висела на плече у Стеши, с трудом передвигая ноги, а мыслями и сердцем была далеко, убегала вместе с Катей и маленькой Аннушкой.

Когда подошли к боковому входу усадьбы, Ольга была уже почти в беспамятстве. Стеша осторожно толкнула дверь, прислушиваясь. Дом все еще спал, ни о чем не подозревая.

— Держитесь, барыня, — прошептала Стеша, затаскивая Ольгу на лестницу. — Еще немного. Сейчас в постель вас уложу, простыни вокруг разбросаю... Степан проснется — а вы в горячке. И пусть попробует доказать, что неправду говорим.

Перед самой спальней Стеша оставила Ольгу, убедилась, что Степана на стуле нет, и лишь затем вернулась за ней.

— Так и спит в кладовке, поди, — брезгливо прошептала Стеша, возвращаясь. — Ну, зато нам на руку.

Ольга рухнула на кровать, не снимая испачканного платья, так было натуральнее. Закрыв глаза, она слушала, как Стеша мечется по комнате, создавая видимость ночного кошмара. Теперь оставалось только одно: сделать так, чтобы муж ей поверил. Ольга уже почти провалилась то ли в сон, то ли в беспамятство, когда Стеша вдруг растолкала ее.

— Ольга Николаевна, — шептала она. — Не поверит он. Иван Игнатьевич — зверь, он каждую пядь земли перероет, под каждый куст заглянет. Ему прах нужен, доказательство смерти! Если не найдет — поймет, что обманули. Если вы тут родили, то где младенец? А если закопали, то как вышли? Почему никто не слышал?

Ольга с трудом разлепила ставшие свинцовыми веки. Думать было тяжело, хотелось уснуть, умереть, но только ничего не решать. Однако Стеша была права, нужно собраться с силами, нужно довести все до конца. Ради дочери, ради ее маленькой Аннушки.

— В хлеву, — продолжала Стеша, — свинья опоросилась вчера. Один поросеночек мертвенький родился, крошечный совсем, розовый... Потап закопать хотел, да не успел, видела я, что тельце так и осталось в углу сарая лежать. Я сейчас сбегаю, принесу. Мы его в камин бросим, Ольга Николаевна! Скажем: уродом младенец родился, от побоев-то отцовских. Испугались вы, в беспамятстве были, да и кинули в огонь, чтоб грех скрыть.

Ольга в ужасе округлила глаза. Животный страх, смешанный с омерзением, пронзил израненное сердце. Сжечь невинное существо, пусть и мертвое, обставить все как детоубийство...

— Нет! — выдохнула она. — Нет, Стеша, это... это ужасно!

— Ужасно — если он Аннушку найдет! — жестко оборвала ее Стеша. — А это — спасение. Для него нет разницы, чей пепел собирать. Вы держитесь, я мигом!

Стеша выскользнула из комнаты, оставив Ольгу в нарастающем бреду. Похоже, у нее на самом деле начиналась горячка. Чтобы не впасть в беспамятство, Ольга взяла со стола Библию, привезенную из Петербурга. Книга открылась на Псалме 120, слезящиеся глаза Ольги выхватили слова: «Господь сохранит тебя от всякого зла». Ольга не была теперь уверена, что все еще верит в Господа, потому что, если он есть, почему допускает, чтобы только что родившийся младенец не лежал на груди у матери? Чтобы несла его через лес другая женщина, спасая от собственного отца? Однако от написанных слов стало немного легче. Ольга посчитала их за знак: Катя спасет ее Аннушку.

Минуты тянулись как часы. В тишине дома Ольге чудились шаги, шепот, смех Верховодина, детский плач. Она вскакивала с кровати, собираясь бежать, найти младенца, найти свою дочь, но тут же вспоминала, что дочери нет, что унесла ее Катя, что сожгла ее в камине сама Ольга...

Спустя четверть часа дверь тихо скрипнула. Стеша вернулась. В руках она сжимала небольшой холщовый мешок, в котором лежал поросенок. Стеша подошла к камину, развязала горловину и вытряхнула на пол крошечное, обмякшее тельце.

— Мой отец говорит, что кости поросенка похожи на младенческие, только череп другой, ну да это мы сейчас исправим!

Стеша подняла с пола тяжелую кочергу, а Ольга вскрикнула, закрывая лицо руками. Ее тошнило от ужаса.

— Не смотрите, барыня. Сама все сделаю.

Она разворошила угли, заставляя пламя вспыхнуть с новой силой, положила тельце на решетку. Запах паленой шерсти мгновенно наполнил комнату.

Стеша замахнулась кочергой, Ольга зажмурилась еще крепче, но ничего не произошло. Ольга снова открыла глаза, увидела замершую у камина горничную.

— Не могу, — прошептала вдруг белыми губами Стеша. — Думала, что могу, помогала ведь отцу поросят резать, а не могу...

Стеша, сильная Стеша, которая этой ночью была настоящим героем, вдруг сдалась. Плечи ее опустились, в глазах впервые показались слезы. Только сейчас Ольга поняла, что Стеша еще совсем юная, девочка почти. Лет восемнадцать ей, не больше. Ольге и самой ненамного больше, да только это ее, Ольги, битва. А она переложила все на хрупкие плечи крестьянской девчонки.

Страх за дочь и ненависть к мужу внезапно придали сил. Ольга вскочила с кровати, подбежала к камину, забрала у Стеши кочергу.

Удар вышел глухим, страшным. Хрупкие кости черепа хрустнули под тяжестью металла. Еще удар. И еще. Ольга била остервенело, вымещая всю свою ненависть к этому дому, к Верховодину, к Степану, к проклятой своей жизни. Тельце превращалось в месиво из плоти и костей, которые жадно поглощал огонь.

Ольга задыхалась от слез и вони, но била до тех пор, пока опознать поросенка стало невозможно. В огне сгорала ее прошлая жизнь, ее дворянская гордость, вера в человечность. Но она знала: там, за рекой, в предрассветном тумане, Катя прижимает к груди ее дочь. И ради этого крика жизни, который она слышала в землянке, Ольга готова была стать детоубийцей в глазах всего мира.

Когда в камине осталась лишь кучка обугленных костей и пепла, Ольга отбросила кочергу. Лицо ее было белым, как мел, глаза горели лихорадочным блеском.

— Все, — прошептала она. — Теперь пусть ищет. Пусть собирает свой камень из праха свиньи.

Стеша уложила Ольгу в постель, накрыла одеялом до самого подбородка. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине, где сгорала последняя надежда Ивана Верховодина на его кровавый триумф.

Утро ворвалось в спальню не солнечным светом, а серым, липким туманом и резким стуком в дверь. Дом оживал неохотно, словно сам боялся того, что обнаружит в своих недрах.

Первой в комнату вошла экономка, Софья Аркадьевна. Она несла свежую воду, но, едва переступив порог, замерла. Запах гари, смешанный с тяжелым, сладковатым ароматом запекшейся крови и пота, ударил ей в нос. Ольга лежала на смятых простынях, бледная до синевы, с потрескавшимися губами, а Стеша, с красными от недосыпа глазами, сидела на полу у кровати, сжимая в руках окровавленное полотенце.

— Пресвятая Богородица... — выдохнула экономка, выронив кувшин. Осколки со звоном разлетелись по полу.

— Скинула барыня, — глухо, мертвым голосом отозвалась Стеша, не поднимая головы. — Раньше срока пошло Мучилась всю ночь, молилась, да только толку-то? Уродом родился, матушка. Страшный, нечеловеческий... Ольга Николаевна как увидела, разум и потеряла. В огонь его бросила в беспамятстве...

Софья Аркадьевна подбежала к камину, перекрестилась мелким, дрожащим крестом. А вскоре во дворе послышался топот коней и резкий, властный окрик. Верховодин вернулся раньше.

«Да все равно опоздал», — со злым удовлетворением подумала Ольга.

Сил к обеду у нее совсем не осталось, мысли путались в горячечном бреду, но за это она была даже благодарна: чем хуже было ее телу, тем сложнее было думать о дочери, переживать, получилось ли все у Кати.

Верховодин не вошел в дом. Он ворвался в него, чувствуя неладное еще с порога. Тяжелые сапоги грохотали по лестнице, и, когда дверь в спальню распахнулась, Стеша инстинктивно сжалась в комок. Иван Игнатьевич замер посреди комнаты, его ноздри раздувались, ловя чуждые этой комнате запахи. Он не смотрел на жену, его взгляд сразу метнулся к камину.

— Где? — прорычал он, и этот звук больше походил на хрип раненого зверя.

Ольга приоткрыла глаза. В ее взгляде не было страха, только бесконечная, выжженная пустота.

— Нет его, Иван, — прошептала она. — Бог не дал тебе закончить твое черное дело. Плод был проклят. Я сожгла его... Сожгла это уродство, чтобы глаза мои его не видели.

Верховодин в два шага преодолел расстояние до кровати, схватил Ольгу за плечи и рывком поднял ее на ноги, не обращая внимания на то, что она едва стоит.

— Врешь! — заорал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. — Ты спрятала его! Ты украла мою силу!

Он отшвырнул ее и бросился к камину. Схватив кочергу, начал лихорадочно разгребать золу. Когда на свет показались раздробленные, обгоревшие кости, он замер. Руки его затряслись, в глазах полыхал тот самый огонь, что несколько часов назад обгладывал кости поросенка.

— Прах... — проскулил он. — Весь мой труд... вся моя жизнь... в пепел!

Он обернулся к Ольге, и в его глазах вспыхнуло истинное безумие. Это был уже не человек, а демон, лишенный своей главной игрушки.

— Ты за это заплатишь, — произнес он пугающе тихо. — Раз ты уничтожила плод, значит, сама станешь материалом. Твоя кровь еще течет, Ольга. И она все еще чиста.

Он схватил ее за волосы и потащил к двери. Ольга не сопротивлялась, она лишь мельком взглянула на Стешу, моля об одном: молчать до конца. Стеша зажала рот рукой, давясь рыданиями, провожая взглядом барыню, которую хозяин волок по коридору вниз, туда, где за тяжелой кованой дверью ждала своей добычи его проклятая лаборатория.

Дверь в гостиной с тяжелым стоном ударилась в стену, открывая зев потайного хода. Верховодин не шел, он почти бежал, волоча Ольгу за собой, словно тряпичную куклу. Ее босые ноги сбивались о холодный каменный пол, окровавленная ночная рубашка цеплялась за выступы стен, но она не чувствовала боли.

В лаборатории пахло медью, серой и застоявшейся смертью. Верховодин рывком забросил Ольгу на массивный дубовый стол, обитый по краям холодным железом. Он действовал быстро и методично, как мясник, знающий свое дело. Кожаные ремни больно впились в запястья и лодыжки, приковывая к столешнице.

— Ты думала, что ты умнее меня? — прошипел он, склоняясь над Ольгой. Лицо его в свете газовых рожков казалось маской, вылепленной из воска. — Ты думала, что, уничтожив мой венец, ты освободишься?

Он взял со стола длинную, тонкую иглу, соединенную со стеклянной трубкой, и полоснул взглядом по ее тонкому предплечью, где под бледной кожей билась жилка.

— Раз ты лишила меня крови младенца, значит, отдашь свою до последней капли. Ты станешь сосудом, Ольга. Я выпарю твою жизнь, я превращу твой стон в грани, а твою покорность — в блеск. Ты сама станешь моим главным рубином. Тем, что будет сиять вечно, когда от этой усадьбы останется только прах.

Ольга вскрикнула, когда холодный металл вошел в вену. Она видела, как по тонкой трубке побежала темная, густая жидкость: ее жизнь, уходящая в стеклянную колбу. Верховодин завороженно смотрел на этот поток, что-то шепча, и в его глазах плясало безумие алхимика, нашедшего свой последний ингредиент.

Мир вокруг Ольги начал медленно блекнуть. Свет ламп расплывался, превращаясь в золотистые пятна, похожие на одуванчики в саду ее детства. Голос мужа становился все тише, заменяясь неразборчивым гулом.

Холод закрадывался в кончики пальцев, поднимался выше, к самому сердцу. Но в этой наваливающейся тьме Ольга вдруг ощутила странную, почти блаженную легкость. Она защитила. Она обманула зверя. Она вырвала свою девочку из его лап.

Ольга закрыла глаза, и последним, что она почувствовала перед тем, как окончательно провалиться в забытье, было тепло воображаемого крошечного кулачка, сжимающего ее палец. Она победила, даже если ценой победы была колба, медленно наполняющаяся алым.

— Беги, — одними губами неслышно прошептала она и наконец замерла.