1895 год

К лету надежды у Ольги совсем не осталось. Лиза не отвечала на ее письма, и если поначалу Ольга думала, что письмо просто затерялось, что дойдет следующее, то вскоре поняла: не получает Лиза ее писем. Все их перехватывает Иван. Она видела это в его глазах, в выражении его лица, когда он смотрел на нее. С каждым новым днем взгляд мужа менялся: не было в нем больше ни любви, ни уважения (если они вообще когда-либо были, если не придумала их себе Ольга!), зато становилось все больше ненависти и презрения. А еще — насмешки. Иван знал, что Ольга ищет спасения; Иван знал, что не найдет.

Крошечная жизнь внутри нее росла не по дням, а по часам. Толкалась, шевелилась, убеждала, что скоро появится на свет. Ольга прикрывала живот руками, будто могла спрятать эту крошечную жизнь от самого страшного на свете. Стоило ей только заслышать шаги мужа в прихожей, как руки сами тянулись к животу.

Будто предчувствуя что-то, слуги стали избегать смотреть на Ольгу (хозяйкой она себя больше не называла даже в мыслях). Раньше они улыбались ей, развлекали разговорами, если она обращалась к ним первой, теперь же торопливо кивали, глядя в пол, и тут же убегали исполнять поручения. Впрочем, и служанки почти все были новые. Старые умирали от той самой неизвестной болезни, старых всех «забирали родители». Ни одного тела Ольга не видела, ни одной могилы не появилось на небольшом кладбище в километре от поместья.

Когда растаяли снега, когда запели в лесу птицы, Ольга стала чаще гулять. Выходила в тайгу не боясь, целыми днями пропадала среди высоких деревьев. И всегда чувствовала, что за ней следят. Чаще всего это был кто-то из молчаливых старателей Ивана, которых Ольга боялась не меньше, чем мужа. Видела на их лицах холодные глаза убийц, знала, что не остановятся они ни перед чем. Если хозяин прикажет, все сделают. Сбежать от них было невозможно, и Ольга оставила эту идею. Только письма писала. Писала, даже зная, что они не доходят.

Муж все чаще приходил домой в плохом расположении духа. Подробностями он не делился, но Ольга и сама понимала: его желание найти рубин сделало из него маньяка, а найти не удавалось. И чем дольше Ольга думала над этим, тем яснее понимала: Иван не просто ищет рубин. Несмотря ни на что, он умный человек и опытный старатель, он знает, что нельзя найти то, чего нет. А рубинов в этих местах нет. Он пытается не найти, а создать. Как именно, Ольга не знала, но подозревала, что смерти служанок с этим как-то связаны.

И каждый раз, когда муж приходил чернее тучи, он бил ее. Поначалу для Ольги это было страшным унижением. Ее, урожденную графиню, бьет тот, кто читать научился с трудом! Она выросла в Петербурге, ни отец, ни маменька никогда не поднимали на нее руку, даже когда она была шаловливым ребенком, а какой-то мужик, который назвался ее мужем, смеет ее бить! Затем унижение прошло, ему на смену явилось лишь дикое желание защитить свое дитя. Когда Иван бил, он не смотрел, куда попадает. Ольга падала, прижимала колени к груди и старалась молчать, чтобы не злить его еще сильнее. Видела, как разбегаются слуги, как смотрят на нее из-за занавесок, но не смеют перечить хозяину.

Выпустив злость, Иван уходил, громко хлопая дверями. Ольга знала, что идет он в свою подземную лабораторию, но никогда больше не смела являться туда. И если поначалу Иван после таких случаев просил прощения, обещал, что больше никогда не тронет ее, то вскоре перестал.

В тот летний вечер гроза надвигалась со стороны приисков, окрашивая небо в цвет запекшейся крови. Ольге с утра нездоровилось, поэтому весь день она провела в постели. Воздух в спальне сделался тяжелым, липким, а запах озона перемешивался с кислым ароматом пота, который всегда исходил от Ивана, когда он возвращался из своей штольни. Ольга почувствовала его издалека. Как и тучи, сгустившиеся в самом доме. Значит, Иван снова вернулся ни с чем. В такие моменты даже дом, казалось, замирал, переставал дышать и шевелиться, чтобы не навлечь на себя гнев хозяина. Ольга тоже замирала и не шевелилась, но хозяин ее все равно замечал. Она услышала его шаги еще на лестнице: тяжелые, неровные, предвещающие бурю. Села на кровати, вцепилась пальцами в простыни. Нужно было встать, Иван любил, когда она приветствовала его стоя, но сейчас у нее не было сил.

Дверь распахнулась с таким ударом, что посыпалась штукатурка. Иван замер на пороге, его лицо в сумерках казалось восковой маской, на которой горели безумные, лихорадочные глаза. Он не снял сапог, измазанных рыжей глиной, прошел в спальню прямо в них, оставляя на полу грязные следы.

— Почему внизу не встретила? — прохрипел он, проходя вглубь комнаты. Голос его дрожал от сдерживаемой ярости. — Один ужинать должен?

Ольга не ответила. Она знала, что любое слово сейчас как искра в пороховом погребе. Она лишь инстинктивно сжалась, закрывая живот ладонями. Этот жест, ставший привычным, разъярил мужа сильнее, чем если бы она плюнула ему в лицо.

— Что ты вечно прячешь?! — взревел он, сокращая расстояние в один прыжок. — Думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как на зверя! Как на мужика неотесанного!

— Мне нездоровится, Иван Игнатьевич, — едва слышно прошептала Ольга, еще сильнее сжимаясь.

Не помогло. Первый удар пришелся в плечо, сбросил ее на пол. Ольга охнула, зарываясь лицом в ворс ковра. Она уже привычно свернулась клубком, пряча самое дорогое, чувствуя, как дитя внутри замерло, испуганное резким движением матери. Иван не останавливался. Он бил методично, тяжело, вкладывая в каждый удар свою злость от неудачи на приисках, свою ненависть к жене, к ее тонким пальцам и изящным манерам. Бил тем самым грязным сапогом, оставляя следы не только на полу, но и в измученном сердце своей жены.

— Не надо... Иван, прошу... — шептала она в ворс, стараясь не закричать.

— Оставьте ее! Ирод! Убьете ведь! И ее, и ребеночка!

Голос Кати разрезал тишину спальни как удар бича. Ольга приподняла голову и увидела, как верная горничная бросилась на Ивана. Бедняжка, она не думала о последствиях, она пыталась защитить ту, что знала с детства, ту, с которой выросла вместе. А у Ольги не осталось сил даже на страх. Она лишь молча смотрела на то, как Катя вцепилась ногтями в лицо Верховодина, пытаясь оттащить грузное тело хозяина от избитой хозяйки. Катя кричала, царапалась, кусала его руки. Делала то, на что не осмеливался ни один человек в этом доме.

Иван на мгновение опешил. Он замер, коснувшись пальцами глубокой царапины на щеке, из которой выступила темная кровь. В его глазах изумление медленно сменилось ледяным, убийственным бешенством.

— Ты? — выдохнул он, и этот шепот был страшнее крика. — Ты, дворовая девка, смеешь поднимать на меня руку?

Он схватил Катю за горло одной рукой, приподнимая ее над полом. Горничная захрипела, ноги в поношенных туфлях заболтались в воздухе, задевая подол платья Ольги. Иван не ударил ее сразу. Он смотрел, как синеет ее лицо, наслаждаясь своей властью, а затем с силой швырнул ее об угол дубового комода. Раздался глухой, тошнотворный хруст. Катя сползла на пол бесформенной кучей, не в силах даже вскрикнуть.

— Катя... — Ольга попыталась потянуться к ней, но Иван уже стоял рядом.

Несколько раз ударил тяжелым сапогом в грудь и живот, а затем намотал густые косы девушки на кулак, заставляя ее голову запрокинуться. Катя была жива, веки подергивались, а из разбитого рта вырывался свистящий выдох. Иван не обращал внимания на ее стоны. Он потащил ее к дверям, как тащат тушу убитого зверя, и выбросил в коридор.

— Иван, не трогай ее! Пожалуйста, — шепотом просила Ольга, пытаясь ползти вслед за ними.

Он обернулся в дверях. Его лицо, исцарапанное, перекошенное, не выражало ничего человеческого.

— Тебе она больше не прислуга, — бросил он. — Надо было сразу убить, знал ведь, что науськивает тебя. Ну да ничего, теперь возьмусь за ваше воспитание. Матвей! — громко крикнул он, и спустя несколько секунд в коридоре показался один из старателей Ивана. Тот, кто чаще всего ходил за Ольгой, тот, кого она боялась едва ли не сильнее мужа. Высокий, крепкий, с абсолютно пустым лицом и сальным взглядом, готовый выполнять любой приказ хозяина.

— Забери девку, — велел Иван. — Она ваша.

Ольга видела, как грязные руки старателя подхватили обмякшее тело Кати. Дверь захлопнулась, отсекая Ольгу от последней живой души, которая пыталась ее спасти.

Три дня Ольга провела в лихорадочном оцепенении. Она не выходила из спальни, вздрагивая от каждого шороха за дверью. Однако Иван больше не приходил. Уехал на дальние прииски, а когда приедет, не сказал. В доме царила мертвая тишина, прерываемая лишь далеким гулом грозы, которая никак не могла разродиться дождем вот уже который день. Ольга была уверена: Кати больше нет. Она видела тот сальный взгляд Матвея, слышала тяжелое дыхание Ивана и знала: из рук этих людей живыми не выходят. Мысль о том, что последняя родная душа погибла из-за нее, выжигала все внутри, оставляя лишь пепел.

На четвертое утро в комнату вошла Стеша — девчонка из местных, которую взяли на службу неделю назад. Она ставила поднос с кашей так медленно, что Ольга невольно подняла голову. Стеша оглянулась на закрытую дверь, губы ее дрожали, а глаза испуганно бегали по сторонам.

— Барыня... — прошептала она, наклонившись очень низко и делая вид, будто поправляет складки на одеяле. — Жива она. Катя. Я видела.

Сердце Ольги пропустило удар. Она схватила девчонку за теплую, пахнущую пригоревшим молоком руку.

— Где? Где она, Стеша? Говори!

— У барака, за старым сараем... Видела я ее в сумерках, когда за водой ходила. Лежит она там, в лопухах... Старатели-то все поутру в штольню ушли, смена долгая будет, до ночи не вернутся, поди. Матвею, что за вами ходит, я сонного порошка в чай добавила, до обеда проспит...

Ольга не раздумывала. Боль в спине, тяжесть в животе — все отступило перед безумной, горячечной надеждой. Она накинула на плечи темную шаль, скрывающую фигуру, и вместе со Стешей выскользнула через черный ход, чтобы не заметила вездесущая экономка, не доложила потом хозяину.

Они бежали задворками, кусты рвали подол дорогого платья, но Ольга не замечала этого. Барак старателей стоял на отшибе, приземистый, сложенный из почерневших бревен. Возле него всегда пахло дешевым табаком и немытыми телами, но сейчас там было пусто и тихо.

За сараем, в густых, запыленных лопухах, Ольга увидела обнаженную девушку.

— Катя... — Ольга упала на колени, не заботясь о грязи.

То, что она увидела, заставило ее задохнуться от ужаса. Катя лежала на боку, подтянув колени к груди. Ее лицо превратилось в сплошной синяк, глаза заплыли, а на обнаженных плечах и бедрах чернели следы чужих грязных пальцев и ожоги от махорочных окурков. Катя дышала, но дыхание было поверхностным, свистящим, а взгляд, когда она приоткрыла веки, оказался пустым, направленным в никуда.

— Уходите... Ольга Николавна... — едва слышно прошептала она разбитыми губами. — Убьют...

— Молчи, милая, молчи, — Ольга гладила ее по спутанным, грязным волосам, глотая слезы. — Никто тебя больше не тронет.

Она стянула с себя теплую накидку, укутала верную горничную. Звери, настоящие звери! Попользовались девушкой, избили, обесчестили и бросили умирать. Ведь бросили! Ночи, несмотря на июнь, холодные, не выжить ей тут одной.

— Пойдем, — Ольга попыталась поднять девушку. — Я спрячу тебя!

Катя мотнула головой.

— Найдут.

— Не найдут, — внезапно горячо зашептала Стеша. — За оврагом землянка есть, старая, еще дед мой там от рекрутчины прятался. Никто о ней уже не помнит, но стоит целая. Там спрячем. А что тело исчезнет, так никто внимания не обратит! Зверья здесь много, подумают, что утащили волки или медведи. Случается тут такое.

Они тащили Катю вдвоем. Ольга, забыв о своей беременности, подставила плечо, чувствуя, как Катя обмякает с каждым шагом, как голова тяжело падает ей на грудь. Стеша держала с другой стороны. Каждый шаг отдавался болью в животе, но Ольга лишь крепче сжимала зубы. Они пробирались через бурелом, пока не вышли к заросшему мхом холмику, из которого торчала покосившаяся труба.

Землянка внутри пахла сыростью и старой листвой. Там было темно и холодно, но для них это место сейчас казалось самым безопасным на свете. Трубу только пришлось убрать от греха подальше, но Катя не замерзнет, Ольга принесет ей теплых вещей, не придется топить.

Они уложили бедняжку на старый топчан, обмыли раны. Стеша сходила домой, принесла еды и теплое одеяло. Ольга смотрела на истерзанную служанку и впервые за долгое время почувствовала не страх, а холодную, как сталь, решимость. Она больше не позволит мужу ничего у нее отнять.