Как только Лина уснула, Стефан вернулся в библиотеку. Эта просторная комната в доме была одним из тех мест, до которых добралась съемочная группа, но, если знать, куда смотреть, историю можно увидеть. Телевизионщики, верные своему стремлению к дешевым эффектам, добавили сюда немало мусора: на полках соседствовали бесценные издания и бутафорские «магические» гримуары с пустыми страницами, а на массивном дубовом столе красовался пластиковый череп, который Стефан брезгливо отодвинул в самый дальний угол сразу же, как только впервые сюда зашел.

Однако под слоем сценарного хлама скрывалось подлинное сокровище. Именно здесь Стефан нашел карту со штольнями, именно здесь выяснил, в которой из них якобы был найден «Кровавый барон». И сейчас Стефан работал методично, как патологоанатом, просматривал каждую полку, каждый ящик в надежде найти еще что-то.

Верховодин оказался довольно педантичным хозяином, все свои записи хранил в идеальном порядке. Конечно, за сто с лишним лет многое было безвозвратно утеряно. Сначала в дом пришли большевики, потом — те, кто искал рубин, потом съемочная группа. И все равно среди мусора и хлама Стефану удавалось найти жемчужины. Как, например, тетрадь в кожаном переплете, исписанную мелким, острым почерком. В ней не было слов о жизни в поместье, только сухие цифры: информация об объемах перекачиваемой воды, температуре в штольнях и странные пометки о «времени свертывания» и «прозрачности среды». Для поиска рубина эти заметки не имели значения, но в такие моменты в Стефане просыпался настоящий ученый, которому удалось прикоснуться к истории. В такие моменты он забывал о том, для чего ищет рубин, каких сил стоят эти поиски, какие опасности подстерегают на пути. Он просто держал в руках тетрадь, в которой много лет назад делал заметки другой человек.

На обороте одной из карт Стефан обнаружил набросок здания. Но это был не архитектурный план, а скорее чертеж гидравлической системы. Вскоре Стефан догадался, что это план лаборатории, только намного больше той, что они видели во дворе. То ли Верховодин хотел ее расширить, то ли когда-то она на самом деле была больше, но теперь входы в остальные комнаты не существовали. Впрочем, Стефан ведь осматривал ее, но не нашел ни единого намека на то, что где-то там были двери. А если не нашел он, то едва ли нашла погибшая на шоу девушка. Линии труб пронзали лабораторию, как кровеносные сосуды, и все они сходились в одной точке: где-то в глубине горы. Стефан даже наложил эту схему на план местности и убедился в своих догадках: точка эта находилась в той самой штольне, где они с Лу ночевали, где по легенде был найден рубин. Стефан бы непременно попытался найти это место в существующей реальности, но сейчас у него не было времени: Крис по телефону сообщила, что о фотографии стало известно широким массам и вскоре сюда нагрянут другие люди. Следовало поторопиться.

Кое-что важное Стефан нашел в тайнике за фальш-панелью одного из стеллажей. Это была связка писем, переплетенная выцветшей шелковой лентой. Бумага была тонкой, почти прозрачной и пахла пылью и сухой лавандой.

На конвертах стоял адрес в Санкт-Петербурге, получателем значилась графиня Елизавета Шустова — младшая сестра Ольги. Та самая, что, выйдя замуж, переехала во Францию и много лет опекала русскую эмигрантку с ребенком. Возможно, саму Ольгу. Очевидно, сестры были близки, но, судя по тому, что письма остались здесь, Верховодин по какой-то причине начал перехватывать их.

Именно эти письма нашел Стефан в тот момент, когда Лу позвала его, сообщив, что Лине плохо. И сейчас стопка дожидалась его на столе, за которым когда-то сидел Верховодин. Стефан положил на стол телефон, чтобы видеть, если туда придет сообщение или поступит звонок, и потянулся к письмам. Лента рассыпалась в его руках сразу, как только он попытался ее развязать, но сама бумага оказалось довольно крепкой, даром что тонкой. Письма все это время лежали в темном месте, чернила, хоть и выцвели, все еще были читаемы, и Стефан аккуратно открыл первое письмо.

«Милая моя Лизонька, — писала Ольга, — ты, должно быть, сильно удивишься, получив от меня это письмо всего через несколько дней после предыдущего, но так уж сталось, что решимость моя невелика, и, если не напишу сейчас, к следующему письму могу испугаться и передумать. Ведь сколько раз я уже собиралась тебе написать, да в последний момент рука не поднималась. Писала о здешней природе, о нарядах и драгоценностях, которыми осыпает меня Иван Игнатьевич, о планах, а о главном, о том, о чем болит душа, молчала.

Катя просит написать тебе и папеньке, но папеньке я не решусь. Боюсь, что съест он себя поедом, когда узнает, за кого выдал дочь. Ведь он думает, что я вытянула счастливый билет, что замужем за хорошим человеком. Да, пусть живу теперь в глуши, но разве в балах счастье? Сколько длится женская красота? Немного, и главное — за это время удачно выйти замуж, а потом уж не до балов будет. Дети, дом. Дом у меня есть, дети тоже будут. Вот папенька и думает, что поступил правильно, не знает, как обстоят дела на самом деле. И я так боюсь его разочаровывать! Ведь у него слабое сердце

Ну вот, Лиза, исписала целую страницу, а до главного так и не дошла. Теперь ты понимаешь, как страшно мне, как стыдно писать это письмо! Дело в том, дорогая моя сестра, что муж мой, Иван Игнатьевич Верховодин, оказался страшным чудовищем. Поначалу все было хорошо. Он действительно привез меня в большой дом, окружил слугами и одарил украшениями, да недолго длилось мое счастье. Впрочем, счастье ли это? Ведь кроме слуг, я и не видела никого. Мы не ездим к соседям, и к нам никто не приезжает. Я просила устроить рождественский бал, но мне было отказано.

«Нет у меня времени на твои глупости, Ольга», — сказал он.

Все время он проводил на приисках и в штольнях, ездил по делам и совсем меня забросил. Но даже не это было самое главное. Еще зимой я обнаружила какую-то непонятную лабораторию, и Иван Игнатьевич за это ударил меня. Как мне стыдно об этом писать, Лиза, но и молчать больше не могу! С тех пор недели не проходит, чтобы он меня не ударил. За все получаю: долго спала, не так посмотрела, не то сказала. Мне кажется, дела у него идут не так хорошо, как раньше, золото в штольнях заканчивается, алмазы почти исчезли, рубины так и не найдены. Он злится, и злость эту вымещает на мне, будто я виновата.

Я бы не писала, Лиза, если бы дело было только в этом. Я мужняя жена, и это моя доля, хотя даже представить себе не могу, чтобы папенька когда-нибудь ударил маменьку. А ведь дела у нас шли куда хуже, чем у Ивана Игнатьевича! Ну да папенька дворянских кровей, а Иван, как ни крути, из мужиков. Ничего с этим не сделаешь. За себя я бы молчала, да за ребеночка боюсь. Прикрываю живот каждый раз, а все равно страшно: вдруг туда попадет? Что будет с ним, маленьким? Не прощу я себе, если навредит ему Иван Игнатьевич. И знаю, что он тоже себе не простит. Бьет, но затем каждый раз прощения просит, что не сдержался. Я сильная, все выдержу, а вот малышу как? Перед ним не извинишься, если что...

И вот придумали мы с Катей позвать тебя в гости. Знаю, Лиза, что обручилась ты, что свадьба скоро, но, быть может, приехала бы ты до моих родов? Всего-то месяца четыре осталось. Погостишь, подышишь нашим свежим воздухом. При тебе Иван Игнатьевич бить меня не посмеет, а там малыш родится, уже не так страшно будет...»

Стефан отложил письмо, потер пальцами переносицу. Бедная графиня Ольга! В Российской империи конца XIX века дворянская среда была оплотом «европейскости», где физическое насилие считалось не просто дурным тоном, а клеймом плебея. Дворянин, поднявший руку на женщину, совершал социальное самоубийство. Его не принимали в клубах, ему не подавали руки, его вызывали на дуэли братья или отцы оскорбленных жен.

Это не значит, что насилия не было. Оно просто уходило за закрытые двери спален. Муж мог ударить жену, толкнуть или унизить, но оба делали вид перед прислугой и светом, что все в порядке. И, конечно, старались сделать так, чтобы никаких следов не оставалось. В отличие от крестьян.

«Папенька дворянских кровей, а Иван из мужиков» — в этом и была трагедия Ольги. Она вышла замуж за представителя нового класса: за «чумазого» миллионера, человека, который купил себе дворянство и герб, но принес в золоченые залы усадьбы повадки дедовской избы. В крестьянских семьях того времени «учить» жену вожжами или кулаком считалось едва ли не обязанностью хозяина. Крестьянские жены синяков не замазывали. Домострой, официально уже не действовавший, все еще крепко сидел в сознании таких, как Верховодин. Для него жена была собственностью, такой же, как жила в штольне или пачка ассигнаций.

А ведь даже великие не всегда были святыми. Стефан читал дневники Софьи Андреевны Толстой. Сколько там было боли от психологического деспотизма Льва Николаевича! Толстой не бил жену, но его гнев, его требования абсолютного подчинения и его морализаторство порой ранили сильнее ударов.

А закон всегда был на стороне мужчин. Несмотря на то, что у дворянок по закону была раздельная собственность и приданое оставалось их личным капиталом, фактически мужья часто управляли всеми делами, оставляя жен без гроша на личные расходы в случае конфликта.

Жена обязана была повиноваться мужу как главе семейства, пребывать к нему в любви, почтении и в неограниченном послушании. Получить развод было почти невозможно, и даже домашнее насилие не было законным поводом для этого. Убежать от мужа-тирана к сестре или родителям официально было нельзя, полиция имела право вернуть беглянку. Вот и спасались женщины, как могли: сбегали за границу, уходили в монастырь или просто находили в себе силы жить отдельно, как, к примеру, княгиня Евдокия Голицына, которая годами жила вдали от мужа, но он десятилетиями не давал ей развода просто из мести и желания контролировать ее жизнь.

Ольга надеялась, что присутствие сестры заставит Ивана Игнатьевича держать себя в руках. Насколько Стефан помнил, Лиза Шустова к сестре не приезжала, да и судя по тому, что письма нашлись в доме, едва ли знала, что Ольге нужна помощь, и все же Стефан в глубине души на что-то надеялся, открывая второе письмо.

Однако ни во втором, ни в третьем письме не было и намека на то, что Лиза получила послание и готовится приехать. Напротив, Ольга сетовала, что сестра не отвечает, а в последнем письме и вовсе догадалась о том, что происходит.

«Видимо, Лиза, нет мне надежды на спасение, — писала она. — Надеюсь, что письма мои к тебе не доходят, потому что думать, что ты намеренно не отвечаешь, слишком больно. Может, теряет их в дороге почтальон, может, перехватывает мой муж. Может быть, даже читает эти строки. Что ж, мне уже все равно...»

Очевидно, к лету положение Ольги стало совсем незавидным. Она была на большом сроке беременности и едва ли могла сбежать. Вкратце Ольга упомянула о смерти верной горничной Катерины, но подробности не писала. Однако важен был сам факт: она осталась один на один с чудовищным мужем в тайге, и спасения ждать было неоткуда. А потому едва ли та женщина, что жила у Лизы во Франции, могла быть Ольгой. Или же все-таки после рождения ребенка она нашла в себе силы сбежать? Впрочем, это уже не имело для Стефана особого значения.

Он аккуратно сложил письма в конверты и спрятал их там же, откуда достал. Часы показывали начало двенадцатого ночи, голоса в доме затихли. Очевидно, и Лу с Дэном отправились спать. Пару часов назад Стефан видел их смс с приглашением на ужин, но проигнорировал его. Ему и сейчас не хотелось есть, поэтому он сразу отправился в спальню.

К его удивлению, Лина не спала. Она сидела в кресле у окна, подобрав под себя ноги, и смотрела на улицу. Ночь выдалась лунная, светлая, через стекло хорошо были видны вековые ели, грустно качающие верхушками на ветру.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Стефан, закрывая за собой дверь.

Лина обернулась к нему, но не встала.

— Нормально, — охрипшим голосом сказала она. — Температуры нет, горло болит, но терпимо.

— Давай ложиться, — устало предложил Стефан. — Напиши мне утром, что надо купить в аптеке, я поеду за Крис и все куплю.

Он стащил с себя свитер, аккуратно повесил на спинку стула и уже взялся за пуговицы на рубашке, когда вдруг остановился. Что-то было не так. Лина продолжала сидеть в кресле и смотреть на него, но в ее позе не было расслабленности. Напротив, он нутром чувствовал напряжение, будто она хотела что-то сказать и не решалась.

— Лина?..

Она резко поднялась, шагнула к нему, но остановилась. Лунный свет как раз освещал ее фигуру на фоне окна, делая немного нереальной.

— Стеф, я хочу уйти, — произнесла она.

— В смысле? — не понял Стефан. — Ты хочешь уехать домой? — Что ж, это было логичное решение после всего, что с ней произошло. Лина и так держалась слишком долго, Стефан это понимал и подсознательно ждал, что однажды ей надоест. И был морально к этому готов. — Отвезти тебя завтра в аэропорт? Хорошее решение, так будет безопаснее...

Лина мотнула головой, обхватила себя руками за плечи, будто замерзла, хотя в комнате было жарко.

— Не домой. Уйти от... прекратить наши отношения.

А вот к этому он готов не был, хотя тоже понимал, что рано или поздно это произойдет. С самого начала понимал, ведь у них была договоренность: как только кто-то из них влюбится в другого или же по какой-то иной причине решит прекратить отношения, они легко и без обид расстанутся. И Стефан знал, что уйти захочет Лина. Не ожидал только, что произойдет это прямо во время очередной командировки. Что-то должно было случиться, чтобы Лина приняла это решение сейчас.

— Почему? — спросил он.

— Потому что... — Лина запнулась, а потом добавила быстро, скороговоркой: — Я просто устала ждать.

— Ждать чего? — Стефан искренне не понимал и чувствовал себя немного идиотом из-за этого.

— Ждать, что у тебя все-таки появятся какие-то чувства ко мне.

И снова ему хотелось переспросить только одно: «Чувства?» — но это было бы совсем глупо, поэтому он промолчал. Лина продолжила сама:

— Да, я знаю, что изначально мы договаривались быть вместе безо всяких чувств. Но так случилось, что я в тебя влюбилась, Стеф. И надеялась, что однажды ты меня тоже полюбишь. Я понимаю, это исключительно мои проблемы, ты честно выполнял свои обещания, и я не держу на тебя зла. Но и жить так больше не хочу. Я просто хочу, чтобы меня тоже любили, чтобы я была нужна не как друг и любовница, но и... я хочу быть кем-то большим. Ты мне этого дать не можешь, поэтому я прошу тебя меня отпустить.

Стефан потер лицо ладонями, не зная, что сказать. Вести такие разговоры в двенадцать часов ночи было крайне сложно, хотя он сомневался, что днем было бы легче.

— Я ни о чем таком не догадывался, — признался он. — Думал, ты тоже тебе просто удобно.

— Я знаю, — серьезно ответила Лина. — Но ни одна женщина не станет тратить годы на мужчину, которого не любит, Стеф.

Стефан глубоко вдохнул, собираясь с мыслями. Хотелось совсем не по-мужски и даже не по-взрослому заявить, что такие вопросы не решаются за пять минут, но он понимал, что едва ли Лина думала над своим решением даже те три часа, что он провел в библиотеке. Нет, Лина не из тех, кто подчиняется минутным импульсам. Если она решила уйти, значит, размышляла над этим давно. А он, лопух, ничего не замечал. Как не замечал и того, что она испытывает к нему куда более глубокие чувства, чем он к ней.

Почему-то именно это выбило Стефана из колеи куда сильнее, чем тот факт, что она уходит. И сейчас, в этом вопросе, ему не хотелось прикрываться тем, что он потерял жену и сына и был поглощен своим горем. Нет такого горя, которое позволяло бы обижать другого человека. И все, что ему остается, это попытаться не обидеть ее хотя бы теперь.

— Что ж, я буду рад, если ты все равно останешься моим другом, — наконец сказал он.

Лина несколько секунд смотрела на него, а затем шагнула ближе и крепко обняла.

— Конечно, я останусь твоим другом, если ты этого хочешь. Я даже буду помогать тебе и дальше, если ты позволишь. Нас связывает куда больше, чем моя глупая влюбленность.

— Она не глупая, — Стефан качнул головой, а затем аккуратно высвободился из ее объятий. — Не говори так никогда. Я действительно считаю тебя одной из лучших женщин, что когда-либо знал.

Возможно, уйти будет самым верным решением для нее. Однажды он не смог защитить женщину, которую так же не любил, но дал обещание оберегать, и не хотел, чтобы это повторилось с Линой. Он посмотрел на кровать, где еще двадцать минут назад собирался спать, и подумал, что теперь оставаться в комнате будет странно. Даже на одну ночь.

— Ты не против, если я заберу свои вещи завтра? Не хочется сейчас возиться.

— Конечно, я не против, — заверила Лина. — И, Стеф, спасибо.

Стефан улыбнулся ей в ответ и вышел за дверь. В голове было пусто. Наверное, если сейчас удариться ею о балку, звон пойдет такой, что весь дом проснется. Ни единой мысли, ни единого чувства. Однако следовало решить, где теперь спать. Подготовленные комнаты в доме были, съемочная группа шоу была куда больше, чем их небольшая команда, но каждая комната отапливалась отдельно, и в целях экономии они грели только свои.

В конце концов решив, что переночует в гостиной, Стефан забрал из ближайшей комнаты подушку и одеяло и устроился на неудобном диване. Сон не шел. Точнее, он все время кружил где-то рядом, но никак не овладевал им полноценно. Стефан только начинал проваливаться, но какая-нибудь очередная мысль — о Лине или об Ольге — выдергивала его обратно. И когда на лестнице раздались шаги, он мгновенно проснулся.

Лестница находилась в той части гостиной, куда не доставал свет из окон, а потому он не мог разглядеть идущего. Конечно, это мог быть кто-то из девушек, поскольку спальни обеих находились на втором этаже, но зачем они шли бы так осторожно, стараясь не шуметь? Да и фонарик наверняка включили бы, так ведь и шею свернуть можно.

Стефан медленно приподнялся на локте, вглядываясь в темноту. Фигура тем временем спустилась с лестницы и шагнула к центру комнаты. Она словно плыла над полом, Стефан не слышал шагов, и наконец вышла на освещенное луной пятно. Большая копна кудрявых волос выдала фигуру с головой.

— Лу? — позвал Стефан.

Лу подпрыгнула и грязно выругалась. Стефан не сомневался в том, что она знает подобные словечки, но все равно удивился лексикону.

— Ты совсем охренел?! — это было самое приличное, что она сказала.

— Я не хотел тебя пугать, прости. — Стефан сел и даже руки поднял, извиняясь.

Лу выдохнула, сложила руки на груди.

— Ты что здесь делаешь? — Посмотрела на подушку, плед и хмыкнула: — Тебя что, Лина выгнала?

Пока он думал, что сказать, Лу уже все поняла сама:

— Что, серьезно, что ли? — расхохоталась она. — Ты в чем так провинился, профессор?

Пожалуй, самым правильным было бы сказать, что это не ее дело, но Стефан зачем-то признался:

— Мы расстались, и мне показалось неэтичным смущать ее своим присутствием.

Лу обошла диван и без спросу плюхнулась на него. Стефан едва успел подтянуть к себе ноги, чтобы она не села на них.

— Это из-за Дэна, что ли? — спросила она. — Я так и знала, что этим все закончится.

— Почему это? — поинтересовался Стефан, тоже садясь, хотя не мог не признать, что определенный смысл в словах Лу был.

Конечно же, он не был дураком и все видел еще на Крите. Однако то, что Дэн флиртовал не только и не столько с Линой, сколько с Лу, вводило его в заблуждение. Во время прошлой командировки между этими двумя летали такие искры, что они с Линой всерьез делали ставки: подерутся они или переспят. Лина же, напротив, на все ухаживания Дэна отвечала сдержанно и холодно, и Стефан думал, что тому ничего не светит.

— Потому что он еще на Крите предложил мне разбить вашу парочку, — призналась Лу. — Мол, осколки поделим. Только я ему сразу сказала, что ты мне не сдался, а вот от Лины он не отказался. А если за дело взялся Дэн, то прости, профессор, но у тебя мало шансов.

— Почему ты мне не сказала еще тогда? — нахмурился он.

— Потому что это не мое дело, — пожала плечами Лу. — Я тебе предлагала им песка на сиденья насыпать, ты не согласился. Ну а дальше каждый сам за себя.

Что ж, наверное, она права. Она на самом деле не должна была ему ничего говорить. Да и что бы он сделал? Теперь, когда Стефан знал правду, понимал, что спасти ситуацию могли лишь ответные чувства к Лине, а тут он был бессилен. Она прекрасная девушка, и по-своему он ее любил и продолжает любить, но явно не так, как ей бы этого хотелось. Похоже, он вообще не умеет любить так, как нужно женщинам.

— А знаешь что? — вдруг предложила Лу. — Пошли на улицу, снеговика слепим.

Стефан уставился на нее, думая, что ослышался.

— Что?

— Снеговика слепим, — повторила Лу, вскакивая на ноги. — Пойдем! Когда ты последний раз лепил снеговика?

— Не знаю, — Стефан вообще не был уверен, что он когда-нибудь лепил снеговика. — В глубоком детстве, наверное.

— Ну вот! Идем!

Лу схватила его за руку и стащила с дивана. Стефану оставалось только радоваться, что он лег спать в джинсах и сейчас не сверкал голым задом в лунном свете. И все же идея казалась ему весьма сомнительной.

— Ты же куда-то шла, — напомнил он, поднимаясь с пола.

— Мне не спалось, я решила поесть. Но физические упражнения на свежем воздухе куда лучше бутерброда и для сна, и для фигуры. Так что вперед!

— И все же я не думаю, что это хорошая идея.

— А ты не думай, Стеф! — весело отозвалась Лу. — Хоть раз в жизни попробуй не думать. Просто катай снег в колобок и слушай тишину в голове. Вдруг тебе понравится?

Не дожидаясь его ответа, она выскользнула из гостиной и направилась к прихожей, где висели их куртки и стояла обувь. Стефану ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. Не оставлять же эту ненормальную девицу одну на улице в февральскую ночь!

— И часто ты так не думаешь? — спросил он, когда они уже оделись и вышли за дверь.

Мороз к ночи совсем ослаб, а потому снег будет хорошо лепиться.

— Да постоянно! — весело отозвалась Лу, сбегая со ступенек во двор. — Букеты кручу на работе и прочищаю голову.

Стефану хотелось сказать, что в это время можно было бы слушать аудиокнигу, полезный подкаст или даже одним глазком поглядывать в телефоне какую-нибудь передачу, но Лу уже слепила снежок и запустила его на удивление метко: холодный мокрый снег ударил Стефана ровно в лицо.