1894-1895 годы

Беседа с Софьей Аркадьевной оставила в душе Ольги горький осадок, похожий на привкус полыни. До этого разговора она считала себя хозяйкой в доме, думала, что в отсутствие мужа ее будут считать главной. Оказалось, все не так. Экономка выслушала ее вопросы, сложив руки на животе и глядя куда-то поверх ее плеча.

— Родительская воля — закон, Ольга Николаевна, — монотонно проговорила она. — Пожелали забрать девку ночью, чтобы до метели успеть в деревню, Иван Игнатьевич и дозволил. Христианский долг исполнен, о чем тут еще кручиниться? Не извольте голову пустяками забивать, вам о своем здоровье печься надобно.

Вот так. Обычная экономка показала потомственной графине, что ее титул в этих стенах не стоит и ломаного гроша, она не хозяйка в доме. И отвечать на ее вопросы никто не станет. Ольга не сдалась, подошла к мужу, когда тот ужинал дома. Но Иван Игнатьевич и вовсе отмахнулся от нее, точно от назойливой мухи.

— Оленька, душа моя, ну что за интерес к челяди? Умерла и умерла. Здесь люди к смерти проще относятся, тайга слабаков не жалует. Ешьте лучше дичь, совсем бледная стали.

Ольга и ела, молча глотая слезы и унижение. Только Катя, расчесывая Ольге волосы перед сном, шептала иное:

— Не возили ее в деревню, Ольга Николавна. Настю-то. Аксинья, помощница кухарки, к конюхам бегала. Говорят, сани в ту ночь в сарае стояли, никто не брал. Сгинула она, Ольга Николавна. Как сквозь землю провалилась. И это ведь не первая такая смерть тут. Еще до нашего приезда, говорят, несколько девок померли.

Как узнать о том, что стало с горничной, Ольга не понимала и вскоре смирилась. Зима окончательно вступила в свои права, заперев дом в ледяной скорлупе. Световой день сократился до нескольких часов тусклого, серого марева. Ольга все чаще чувствовала необъяснимую слабость. Поднимаясь по лестнице, она вынуждена была останавливаться, чтобы унять бешеное сердцебиение, а в зеркалах видела лишь тень той цветущей девушки, что покидала Петербург.

Вместе с телесной немощью пришло иное.

Сначала это был шепот. Ольга сидела в библиотеке, когда за стеной, отделанной дубовыми панелями, послышался шорох, похожий на трение сухой бумаги о дерево.

— ...не спит... она слышит... — пронеслось в воздухе.

Ольга замерла, выронив книгу. В доме было пусто, слуги работали на нижнем этаже, муж уехал на осмотр шахт. Она прижала ухо к панели, но услышала лишь гулкое биение собственной крови в висках.

Затем появились фигуры. В сумерках, когда Катя еще не успевала зажечь свечи, Ольга видела за окнами неясные, зыбкие тени. Будто кто-то ходил вокруг дома, прислушивался, чего-то ждал. Но каждый раз, когда Ольга выбегала на улицу или распахивала окна, за ними никого не оказывалось. Из латунных душников порой тянуло могильным холодом, даже когда в топках яростно трещали дрова.

Девушки продолжали болеть. То одна, то вторая падали в обморок, на телах их Ольга замечала синяки. Она давала им лекарства, прописанные доктором, но они не помогали.

Ближе к Рождеству в дом снова пришла смерть. На этот раз умерла та самая Аксинья, помощница кухарки. Когда Ольга только приехала, Аксинья была молодой, пышущей здоровьем девушкой, но постепенно зачахла, как старая свеча. Будто было что-то в самом этом доме, будто он выпивал юных девиц, как терпкое вино, вытягивал из них жизнь.

Слабость и самой Ольги больше не походила на обычную простуду. Она расползалась по телу, точно болотная тина, лишая воли и желания жить. На коже то и дело появлялись синяки, пугая Катю, но сама Ольга считала, что это от ударов. От слабости ее постоянно шатало, она билась о предметы мебели, которые будто специально появлялись на ее пути. Даже домой Ольга писала теперь реже. На письмо Лизы о том, что она обручилась с графом Девятовым, не могла ответить целую неделю.

Иван Игнатьевич все чаще задерживался в пристройке, которую называл «счетной палатой», и строго-настрого запрещал жене даже приближаться к той части двора.

«Там пыль, приказчики табаком дымят, не барское это дело, Оленька», — басил он, целуя ей руку холодными губами.

Ольга и не приближалась. Чем глубже и темнее становилась зима, тем меньше ей и вовсе хотелось выходить во двор. Она все реже читала, порой просто сидела у камина в попытках согреться или смотрела в стену, ни о чем не думая. Катя тревожилась за нее, пыталась развлечь, но Ольге от слабости ничего не хотелось.

В один из вечеров, когда дом погрузился в тяжелый, болезненный сон, Иван Игнатьевич остался ночевать в штольне, а метель за окном на мгновение стихла, Ольга не выдержала. Ведомая странным предчувствием и тем самым шепотом, что теперь казался громче обычного, она накинула шаль и, взяв тяжелый серебряный подсвечник, выскользнула из дома.

Дверь в пристройке, обычно запертая на тяжелый засов, оказалась приоткрыта. Ольга толкнула ее, ожидая увидеть конторские столы и кипы бумаг, но вместо этого за дверью обнаружилась пустая комната и распахнутый люк посередине, за которым виднелась крутая лестница, уходящая вниз, в самое нутро неласковой земли.

Ольга раздумывала недолго. Раз уж решилась прийти сюда, негоже отступать. Когда еще появится такой шанс? Муж на приисках, до утра не вернется, у нее есть время выяснить, чем он тут занимается. Потому что чем дольше Ольга размышляла, тем больше приходила к мнению, что в курсе Иван Игнатьевич всего, что происходит в доме. А раз в курсе, то и отношение к этому имеет.

Спустившись по каменным ступеням, Ольга замерла, едва не выронив свечу.

Это не была счетная палата. Это была лаборатория, подобной которой Ольга не видела даже в Петербурге. Пространство освещалось десятками масляных ламп, висящих на цепях. Стены были выложены холодным серым камнем, по которому змеились медные трубы. На длинных столах, обитых свинцом, громоздились стеклянные реторты, в которых покоилась мутная жидкость. Воздух здесь был едким, пропитанным запахом серы, уксуса и чего-то сладковато-гнилостного, от чего к горлу подступила тошнота.

В центре комнаты стоял огромный пустой стол, испачканный чем-то темным, а рядом на полках виднелись стеклянные сосуды, в которых в странном растворе плавали черные бесформенные куски породы, похожие на угли. Из некоторых прорастали тонкие багровые нити, живые и пульсирующие, точно вены.

— Что же это... Боже милостивый... — прошептала Ольга, отступая назад.

Здесь не считали золото. Здесь происходило что-то куда более жуткое.

Ольга бросилась прочь, путаясь в подоле платья. Задыхаясь, она взлетела по лестнице и выскочила на улицу, желая только одного: добежать до своей комнаты и запереться на замок.

На тропинке к дому, заслоняя собой проход, стояла массивная фигура.

Иван Игнатьевич выглядел страшно. В лучах тусклого лунного света его лицо казалось высеченным из камня, глаза превратились в черные провалы, наполненные первобытной яростью.

— Я ведь просил тебя, Ольга, — голос его гремел, как первая майская гроза. — Просил не совать свой прекрасный нос туда, где мужские дела делаются.

— Иван Игнатьевич, там... там кровь... Во всех этих сосудах — кровь? Что вы там делаете?! — крикнула она, отступая.

Он не стал отвечать. Резким, коротким движением ударил ее по лицу. Ольга отлетела в сугроб, подсвечник упал в снег, и свечи погасли. В наступившей тишине она слышала только тяжелое, прерывистое дыхание мужа. Иван Игнатьевич несколько долгих секунд возвышался над ней, а затем развернулся и пошел прочь.

Утро встретило Ольгу серой дымкой за окном и невыносимой болью в скуле. Открыв глаза, она сразу увидела мужа. Дернулась испуганно, прижалась спиной к изголовью кровати. Однако сейчас он не стоял над ней, как вчера. Сейчас он стоял на коленях у ее кровати, уткнувшись лбом в край одеяла. Его огромные плечи подрагивали.

— Оленька... бес попутал... — глухо заговорил он, не поднимая головы. — Душа изболелась, дела приисковые с ума сводят. Прости зверя, не губи... Люблю ведь, очень тебя люблю.

Он поднял на нее красные, воспаленные глаза, в которых блестели настоящие слезы. Схватил за руку, покрывая кожу поцелуями, но Ольге казалось, что ее касается не человек, а холодная, чешуйчатая змея. Все те теплые чувства, что она взращивала к мужу несколько месяцев, исчезли, испарились за одну ночь. Вылетели из ее тела вместе с тем ударом. Остались лишь страх, животный ужас и желание бежать. Бежать что есть сил. Подальше, домой, в Петербург.

— Что это за место внизу? — дрожащим голосом спросила она, пытаясь отнять руку.

Лицо Верховодина мгновенно изменилось. Слезы не исчезли, но взгляд снова стал жестким и опасным.

— Больше туда не ходи, Ольга. Никогда. Это для твоего же блага. Ради дома нашего, ради детей, что будут у нас. Там — дело всей моей жизни. И больше тебе знать не надобно. Дай слово, что забудешь дорогу вниз. Дай слово, или я за себя не ручаюсь. Буду любить тебя пуще прежнего, богатствами осыплю, но и ты должна меня слушаться. Поняла?

Он сжал ее пальцы так сильно, что кости хрустнули. Ольга смотрела на него и понимала: тот человек, за которого она выходила замуж в Петербурге, никогда не существовал. Здесь, в тайге, жил другой, настоящий — Хозяин, который не остановится ни перед чем.

Ольга больше не выходила из своих покоев без нужды. Синяк на скуле налился багровой спелостью, а затем начал желтеть, но след на запястье от пальцев Ивана Игнатьевича будто прожег кожу глубже, до самой кости. В доме воцарилась удушливая тишина. Слуги ходили на цыпочках, Софья Аркадьевна проплывала мимо бледной тенью, и только глаза ее, холодные и всезнающие, неотступно следили за каждым движением хозяйки.

По ночам из вентиляционных решеток печей доносился теперь не просто холод, а странные звуки: низкое, утробное гудение, похожее на хор сотен голосов, поющих одну бесконечную ноту. Ольге казалось, что дом дышит, что под паркетом пульсируют те самые багровые жилы, которые она видела в лаборатории.

Однажды вечером, когда метель особенно яростно билась в окна, Катя, задергивая шторы, вдруг упала перед Ольгой на колени. Руки ее дрожали, а лицо было серым от ужаса.

— Ольга Николавна, милая, уезжать надо! — сорвалась она на приглушенный крик. — Не ровен час, и нас с вами в тот подвал снесут. Я ночью видела... видела, как из лесу к дому тени шли. Не люди то были, Ольга Николавна, ох, не люди! Они к пристройке той ластятся, точно собаки к хозяину. Бежать надо, бежать, не дожидаясь весны! Весной все растает, повозка не проедет, пока дорога не высохнет, а дождемся ли мы?

— Куда бежать, Катя? — горько отозвалась Ольга, глядя на свои бледные руки. — Кругом тайга на сотни верст. Иван Игнатьевич меня из-под земли достанет.

То дикое желание уехать в Петербург давно испарилось в ней, пало под натиском логики. Не примет ее семья назад, не защитит. Родной отец, продавший ее за долги, вернет обратно мужу. И тот тогда совсем озвереет. Лучше не злить его, быть послушной.

— Не достанет, Ольга Николавна! — Катя схватила ее за край платья. — Вы посмотрите, что с домом делается. Стены-то... они ведь сосут нас. Вы бледная вся, служанки мрут, как мухи. У нас ведь еще две смерти были, Ольга Николавна! Умоляю, напишите папеньке, пусть вызволяет!

Ольга хотела ответить, но внезапный приступ тошноты скрутил ее так сильно, что она едва успела схватиться за край стола. Голова закружилась, мир на мгновение подернулся черной пеленой. Катя вскрикнула, подхватывая хозяйку.

Когда дурнота немного отступила, Ольга опустилась в кресло, прислушиваясь к странному, новому ощущению внутри. Это не была слабость от малокровия или простуды. Это было нечто иное, пока еще незнакомое.

Она прижала ладонь к животу. Там, в самой глубине, зарождалась крошечная жизнь. Но вместо радости Ольга почувствовала ледяной, парализующий ужас. Она вспомнила слова мужа: «Ради детей, что будут у нас... Там — дело всей моей жизни».

Теперь ей не уехать от него, никогда не сбежать. Теперь они навеки повязаны. Будет ребенок, и никуда уже страшный муж ее не отпустит. На веки вечные заперта Ольга в этом доме, отдана чудовищу по имени Иван Игнатьевич Верховодин.